Надежда Федорова – Письма под штукатуркой (страница 4)

Настя резко отдернула свою.

– Мне не нужна помощь, Пётр. Мне нужны чёткие условия и невмешательство в технические процессы.

– Как пожелаешь, – он улыбнулся, но в глазах что-то промелькнуло – холодное, расчётливое. – Тогда до завтра. Завтра у нас встреча у мэра. Официальное представление проекта прессе и горожанам. Приготовься к вопросам. И, Настя… – он встал, надевая пальто. – Рад тебя видеть. По-настоящему.

Он ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тяжёлое, тревожное чувство. Настя смотрела на дверь, которую он закрыл за собой. «Держись от него подальше… У него свои тараканы…» Кому верить? Упрямому каменщику с его мрачными предчувствиями? Или гладкому инвестору с тёмными намёками и тёплыми руками?

Она собрала бумаги. Ей нужно было закончить расчёты. Но мысли путались. Вместо цифр перед глазами стояло лицо Ильи Савельева, когда он водил рукой по камню. И его слова: «…там «нечисто»».

Было уже темно, когда она, наконец, оторвалась от работы. Марина закрывала кофейню.

– Видела, твой бывший заходил, – сказала она без предисловий, вытирая стойку. – Осанка как у короля. Напустил духов на весь зал.

– Он не бывший. Он был… деловым партнёром.

– Ага, – скептически протянула Марина. – С такими глазами, как у тебя сейчас, обычно «деловых партнёров» не вспоминают. Будь осторожна, Насть. Он не просто так здесь.

– Я знаю.

Поднявшись в комнату, Настя не смогла заснуть. Она подошла к окну и снова посмотрела в сторону Дома Рощина. На фоне тёмного неба его силуэт казался ещё более грозным и одиноким. И вдруг – ей показалось, или нет? – в одном из окон второго этажа, в той самой угловой комнате, о которой говорил Илья, мелькнул слабый, короткий проблеск света. Не электрический, а скорее, как от спички или свечи. На секунду. И погас.

Настя замерла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ветер за окном выл, раскачивая голые ветви, и этот звук сливался с шёпотом собственной крови в ушах.

Камень преткновения. Не только профессиональный. Атмосфера тайны, окутавшая дом, сгущалась. И она, Анастасия Орлова, оказалась в самом её центре. Завтра – встреча с мэром, публика. А сегодня… сегодня она думала о том, что нужно как можно скорее попасть внутрь. Не с инженерным расчётом, а просто так. Посмотреть в глаза этому дому. И, возможно, понять, что же он от неё хочет.

Она отвернулась от окна, но чувство, что за её спиной, в темноте, кто-то только что зажёг свет, чтобы его увидели, не отпускало до самого утра.

Глава 3. Разговор по душам за вишнёвым пирогом.

В кофейне «Под черёмухой» пахло вечером. Это был особый, многослойный запах: остывший кофе, воск свечей, сладкая пыль с печки, в которой догорали поленья, и едва уловимая горчинка осенней сырости, пробивающаяся сквозь щели в старых рамах. Марина зажигала свечи в стеклянных банках, расставленных на подоконниках и столах, превращая маленькое пространство в уютную пещеру света, отгораживающую от темноты, сгущавшейся за окнами.

Настя сидела за своим привычным столиком в углу, глядя, как пламя колышется, отбрасывая танцующие тени на стены, украшенные вышитыми салфетками и старыми чёрно-белыми фотографиями Кожина. На одной из них она узнала себя – лет десяти, с двумя косичками, на фоне того самого Дома Рощина, ещё не такого разбитого. Её отец держал её на плечах. Сердце сжалось от внезапной, острой боли. Она отвела взгляд.

– Вот и он, красавец, – Марина поставила перед ней широкую тарелку. На ней лежал кусок пирога такого тёмно-рубинового цвета, что он казался куском ночи. Пар поднимался от него, неся с собой аромат спелой вишни, ванили и свежего теста. – «Возвращенческий» пирог. Рецепт моей бабки. Говорила, он помогает тем, кто вернулся, снова почувствовать вкус дома. Даже если они этого не хотят.

– Спасибо, Мар, – Настя улыбнулась, но улыбка получилась усталой. День был долгим и эмоционально выматывающим. Встреча в мэрии, где она представляла проект сжатым горожанам и немного агрессивным местным журналистам. Взгляды, полные скепсиса: «Москвичка приехала нас спасать». Вопросы о деньгах, о сроках, о том, не станет ли культурный центром ещё одним пустым сараем для галочки. И Пётр, стоявший рядом, со своей гладкой, уверенной речью, ловивший на себе восхищённые взгляды чиновниц и перехватывавший инициативу в ответах. Илья Савельев присутствовал тоже – стоял у стены, молча, с каменным лицом, и лишь раз, когда зашла речь о замене исторической кровли на «лёгкий и долговечный современный материал», он хмыкнул так громко, что все обернулись. Его молчание было красноречивее любых слов.

– Вижу, день был не сахар, – констатировала Марина, садясь напротив с собственной чашкой чая. – Рассказывай. С мэрией как?

– Как обычно. Сомнения, вопросы, надежды. Лидия Ивановна старается, но видно, что её разрывают между желанием сделать для города что-то стоящее и давлением сверху… и, вероятно, снизу тоже.

– Снизу – это от нашего уважаемого Василия Семёновича, председателя совета ветеранов? Он уже лет двадцать борется за то, чтобы в Доме Рощина сделали музей боевой славы. И чтоб обязательно с его портретом при входе.

Настя слабо усмехнулась.

– Что-то в этом роде. А ещё были вопросы, не собираемся ли мы сделать «стеклянную пристройку в духе времени». Кажется, кто-то уже успел посеять сомнения.

– Петр? – спросила Марина прямо.

Настя вздохнула, отломив кусочек пирога. Он таял во рту, кисло-сладкий, с хрустящей корочкой по краям. Вкус детства. Настоящий, не поддельный.

– Он… присутствовал. Активно. Но дело не только в нём. Просто я снова почувствовала себя чужой. Приезжей, которая лезет со своими правилами в чужой монастырь.

– А ты и есть приезжая, Насть, – мягко сказала Марина. – Ты уехала. Десять лет – это срок. Город живёт без тебя. Привык. А теперь ты возвращаешься и начинаешь менять одну из его главных доминант. Естественно, будут коситься.

– Я знаю. Просто… я думала, будет по-другому. Что я привезу сюда что-то хорошее. А чувствую себя оккупантом.

Марина внимательно посмотрела на неё, потом встала и принесла из-за стойки небольшую бутылочку и две рюмки.

– Это тоже бабкин рецепт. Вишнёвая наливка. С мёдом. От тоски по дому и от иллюзий. – Она налила понемногу в толстые стеклянные рюмочки. Тёмно-рубиновая жидкость казалась жидким бархатом.

Они выпили. Напиток обжёг горло теплом, которое разлилось по всему телу, смягчая острые углы напряжения.

– Ты знаешь, почему я вернулась сюда и открыла эту кофейню? – спросила Марина, глядя на пламя свечи. – После института, после того как пробовала «строить карьеру» в региональной столице.

– Ты говорила, что устала от города.

– Устала не от города. Устала от того, что я там была никем. Ещё одним винтиком. А здесь… Здесь я – Марина Белова. Дочь Ивана Белова, который в девяностых спас от голодной смерти пол-улицы, делясь картошкой со своего огорода. Внучка Ольги Беловой, которая в войну выхаживала раненых в том самом Доме Рощина, когда там был госпиталь. Здесь у меня есть история. Она тяжелая, порой неудобная, но она моя. И этот пирог, и эта наливка – часть её. Ты же от своей истории убежала. И теперь она тебя догоняет. И кусает за пятки.

Настя отпила ещё глоток наливки. Слова подруги били точно в цель.

– От какой истории я убежала, Мар? От того, что мой отец, идеалист и краевед, спился от бессилия, потому что не мог ничего сохранить? От того, что моя мать уехала от нас обоих, потому что устала бороться с ветряными мельницами? Или от того, что я сама оказалась недостаточно сильной, чтобы всё это принять, и просто сбежала в Москву, где можно было быть просто «Анастасией Орловой, архитектором», без этого груза?

Говорить об этом было больно. Она десятилетиями строила внутри себя защитную стену, слой за слоем, как ту самую штукатурку. И теперь Марина неспешно, с вишнёвым пирогом и наливкой, начала эту стену простукивать.

– От всего сразу, – тихо сказала Марина. – Но в первую очередь – от стыда. Ты стыдилась их слабости. Их поражения. И теперь боишься, что, вернувшись, потерпишь поражение сама. И станешь такой же, как они.

Тишина повисла в воздухе, густая, как запах воска. Настя смотрела на свои руки, сжимавшие рюмку. Руки матери были такими же – длинные пальцы, выступающие косточки. Мать, которая умела так красиво рисовать акварели, но чьи краски со временем только пахли дешёвым портвейном и тоской.

– А что, если я уже стала? – прошептала она. – Что, если мой провал в Москве – это не случайность? Что, если это наследственное? Неумение удержать, сохранить, довести до конца?

– Бред, – резко сказала Марина. – Твой отец боролся за каждый кирпич в одиночку. Ты же приехала с ресурсами, с проектом, с командой. Пусть и с противным инвестором и упрямым каменщиком. Это другая история.

– Команда… – Настя усмехнулась. – Илья Савельев считает меня бюрократом от архитектуры. А я его – упрямым дилетантом с манией величия.

– А он дилетант?

Вопрос застал врасплох.

– Нет, – честно признала Настя после паузы. – Нет, он профессионал. Глубокий, въедливый. Он видит дом… иначе. Не как набор конструкций, а как целостный организм. И это пугает. Потому что если он прав в своих предостережениях, то мой проект – лишь косметика. А дому нужна операция, на которую нет денег и времени.