Надежда Федорова – Письма под штукатуркой (страница 6)

– Кстати, ты с его тыловым командованием уже пересекалась?

Настя, слегка уставшая от вина и разговоров, с недоумением посмотрела на подругу:

– С чьим? Ты про Илью? Видела только его и парнишку-помощника.

– Ну да, Витя, – кивнула Мара. – А ещё у него есть Таня Соколова. Это, можно сказать, альфа и омега его мастерской. Если Илья – это руки и идеи, то она – мозг, калькулятор и бронежилет в одном флаконе. Всё, что касается денег, бумаг и договоров, лежит на ней.

– Партнёр? – уточнила Настя, с интересом приоткрыв глаза. Деловая хватка в этом городе её всё ещё удивляла.

– Не в юридическом смысле. Но по сути – да, – Мара сделала глоток вина. – Говорят, она из Питера, устала от корпоративных игр. Вернулась, нашла Илью с его развалюхой-мастерской и за пару лет вывела её в плюс и в график. Он в своих камнях живёт, а она делает так, чтобы он мог этим заниматься. Без неё «Камень времени» давно бы стал «камнем на шее».

Настя мысленно отметила эту информацию. Образ Ильи-одиночки слегка пошатнулся.

– И как она? Строгая бухгалтерша?

Мара усмехнулась:

– Железная леди, но со своими принципами. Мой знакомый у Ильи работал, так рассказывал: с ней страшнее, чем с любым прорабом, потому что она видит все косяки в смете за секунду. Но если работа сделана честно – она своего человека в обиду не даст и последнее выбьет, чтобы зарплату выплатили. Сила. Тебе, думаю, по документам проекта с ней и общаться чаще всего придётся.

– Поняла, – кивнула Настя, добавляя в свой внутренний список новое имя: Таня Соколова. Бронежилет. – Интересный тандем.

– Очень, – согласилась Мара, поднимаясь, чтобы начать собирать со стола пустые тарелки. – И запомни: если нужно будет срочно что-то решить по объекту, а Илья впал в свой «каменный транс» – ищи её. Через Танину голову всё часто идёт быстрее.

Они допили наливку в тишине. Вечер, начавшийся с ностальгии и боли, закончился новой загадкой. Настя понимала, что просто так Илья ей не откроется. Нужен был другой подход. Нужно было заслужить его доверие. Или найти способ узнать правду иначе.

Позже, уже в своей комнате, она не могла уснуть. Воспоминания детства, лицо отца, слова Ильи о камне, который не лжёт, – всё смешалось в голове. Она встала и подошла к окну. Ночь была глухой, без звёзд. И вдруг её взгляд упал на сад. Среди голых ветвей яблонь она различила чью-то фигуру. Высокую, в тёмной одежде. Человек стоял неподвижно, глядя в сторону её окна. Это был Илья.

Сердце Насти бешено заколотилось. Что ему нужно? Он же ушёл на объект. Или это не он? Фигура стояла несколько минут, затем медленно развернулась и растворилась в темноте.

Настя отступила от окна, дрожа. Чувство, что за ней наблюдают, было невыносимым. Этот город не просто помнил её. Он, казалось, внимательно следил за каждым её шагом. А дом, тот самый Дом Рощина, стоял в центре этой паутины, молчаливый и всезнающий. Завтра она войдёт в него. Не как экскурсант, а как хозяйка работ. И первой её задачей будет осмотреть ту самую угловую комнату на втором этаже. Ту, где по ночам, по слухам, зажигается свет.

Она легла в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Ильи Савельева в свете свечи – открытое на мгновение, а затем снова закрытое. И его фигура в ночном саду. Сторож. Или охотник.

А за стеной, в тишине спящего дома, скрипнула половица. Так, как будто по ней осторожно ступила нога. Настя замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Скрип больше не повторился. Но ощущение, что она не одна, не покидало её до рассвета.

Глава 4. Мастерская «Камень времени».

Утро было хрустально-морозным. Первый заморозок посеребрил крыши, траву и голые ветви деревьев, превратив Кожино в хрупкую декорацию из стекла и инея. Настя шла по тротуару, хрустевшему под ногами, и думала о вчерашнем. О фигуре в саду. Она почти уверена, что это был Илья. Но зачем? Следил за ней? Или просто шёл через сад куда-то? Вопросы висели в холодном воздухе, не давая покоя.

Сегодня её путь лежал не к Дому Рощина, а в мастерскую «Камень времени». Ей нужны были точные образцы для заказа недостающих материалов, а Витя вчера по телефону пробормотал что-то невразумительное о том, что «Илья Игнатьич велел вам самим приехать и выбрать, потому что по фоткам не понять».

Мастерская располагалась на самой окраине старого города, в бывшем цеху кирпичного завода, закрытого ещё в девяностые. Длинное, приземистое здание из красного кирпича, с громадными, почти до самого пола, окнами, запылёнными снаружи, но изнутри, как заметила Настя, подошедшая ближе, – вымытыми до скрипа. Сквозь стекло просматривался интерьер, напоминавший одновременно лазарет, алхимическую лабораторию и святилище какого-то забытого культа.

Дверь была огромной, деревянной, со стёртой временем синей краской. Настя толкнула её, и тяжёлое полотно поддалось с протяжным, жалобным скрипом.

Звук ударил по барабанным перепонкам первым. Не монотонный гул производства, а симфония разных тональностей: мерный, глубокий стук дерева о камень, шипение сжатого воздуха, жужжание шлифовальной машины, скрежет резца и… тихая, задумчивая мелодия виолончели, доносящаяся откуда-то с дальней стены. Воздух был густым, насыщенным: запах каменной пыли (не удушающей, а скорее, как от мела), масла, металла, сырого дерева и ещё чего-то – острого, пряного, как полынь или можжевельник.

Пространство мастерской было огромным, высоким, с балками под потолком, на которых висели старинные блоки для подъёма тяжестей, теперь служившие светильниками – внутри них горели лампы накаливания, отбрасывая конусы жёлтого света. Повсюду стояли камни. Не просто заготовки, а глыбы, плиты, скульптурные фрагменты – от грубо отёсанных блоков песчаника до почти готовых, изящных капителей с акантовыми листьями. На длинных деревянных столах лежали инструменты – не только современные болгарки и перфораторы, но и дедовские зубила, киянки, троянки, скульптурные стеки с ручками, отполированными до блеска прикосновениями рук. Всё было в идеальном порядке, каждый предмет знал своё место.

У дальней стены, под огромным окном, склонился над верстаком Илья. Он работал не с машиной, а вручную. В его левой руке было небольшое зубило, в правой – киянка. Он наносил точные, короткие удары, и с кремового известняка слетали тончайшие чешуйки, обнажая контур… крыла. Он высекал ангела. Небольшого, размером с книгу. Уже угадывался изгиб крыла, складки одежды, намек на склонённую голову.

Настя застыла на пороге, наблюдая. Его движения были экономными, лишёнными суеты, почти медитативными. Каждый удар был обдуман, каждая стружка – часть замысла. Его лицо, обычно такое суровое, сейчас было сосредоточенным, но спокойным. В глазах читалась глубокая погружённость в процесс, диалог с материалом. Здесь, в своей стихии, он был другим человеком. Не колючим оппонентом, а мастером, творцом.

Музыка – виолончель – лилась из старинного радиоприёмника на полке. Это был Бах. Сюита для виолончели соло. Грустная, пронзительная мелодия идеально сочеталась со скрежетом резца по камню.

– Анастасия Сергеевна? – тихий голос заставил её вздрогнуть. Рядом стоял Витя, вытирая руки о тряпку. На нём был кожаный фартук, весь в белых разводах от каменной пыли. Он улыбался, и в его взгляде читалось неподдельное любопытство. – Проходите. Илья Игнатьич скоро закончит, он не любит, когда отвлекают в процессе.

– Я вижу, – так же тихо ответила Настя, делая шаг внутрь. – Это он всегда так… работает?

– Когда есть возможность. Говорит, машина – для грубой работы, а душа камня раскрывается только рукой, – Витя говорил с обожанием ученика, влюблённого в ремесло учителя. – Пойдёмте, я покажу образцы, которые мы подобрали.

Он провёл её к стеллажам у правой стены. На полках лежали аккуратно пронумерованные и подписанные плитки: «Песчаник, карьер «Гремячий», слой 3, плотность 2.4», «Известняк ракушечник, месторождение «Белый ключ», пористый», «Клинкерный кирпич, аналог 1890-х гг.». К каждой прикреплялась маленькая карточка с описанием характеристик и даже… с исторической справкой. «Данный тип песчаника использовался при постройке Троицкой церкви в Кожине (1872 г.)».

– Это всё Илья Игнатьич систематизировал, – пояснил Витя, заметив её интерес. – У него целый архив. Он ездит по заброшенным карьерам, ищет соответствия, чтобы реставрация была не «похоже», а «точно». Он говорит, камень – это паспорт здания. Если вставить фальшивую страницу, вся книга станет подделкой.

Настя взяла в руки плитку тёплого, медового песчаника. Она была шершавой, живой.

– И что, для карниза Дома Рощина он нашёл точное соответствие?

– Нашёл. Но… есть проблема. Карьер, откуда брали камень, затоплен ещё в семидесятые. Остались только старые отвалы. Камень там есть, но его мало, и добывать его сложно и дорого. Илья Игнатьич уже месяц по выходным туда ездит, выбирает подходящие куски. А ваш проект, – Витя понизил голос, – предусматривает покупку нового песчаника «аналогичного вида» из активного карьера. Он дешевле и его много.

Настя положила плитку обратно. Вот оно. Корень конфликта. Не просто упрямство, а принципиальная позиция, подкреплённая знанием и титаническим трудом.

– А чем плох новый камень из другого карьера?

Витя замялся, покосившись на Илью, который как раз отложил инструмент и выпрямился, разминая спину.