Надежда Дорожкина – Пепел заговора (страница 17)

Небет хлопнула в ладоши – и через мгновение перед ней возникла Таисит, её верная служанка. Девушка с каштановой кожей и большими, выразительными глазами, которые казались ещё глубже из-за её немоты. Она не могла говорить, но слышала прекрасно, а её преданность была безгранична.

Небет протянула ей маленький свиток папируса, туго скрученный и перевязанный чёрной нитью.

– Срочно передай моему сыну, – приказала она.

Служанка склонилась в почтительном поклоне, спрятала папирус в складках своего простого льняного платья и бесшумно скользнула за дверь, словно тень.

Оставшись одна, Небет подошла к ларцу у стены, открыла его и достала оттуда шаль чернее самой ночи – тонкую, почти невесомую, но скрывающую её фигуру так, что даже силуэт становился неразличим в темноте.

Она накинула её на плечи и вышла в сады гарема – место, где гуляли наложницы фараона, но сейчас, глубокой ночью, оно было пустынно.

Луна, скрытая облаками, не освещала дорогу, но Небет знала каждый поворот, каждый куст, каждую тропинку. Её босые ноги не издавали ни звука, а чёрная шаль сливалась с тьмой.

Она шла не просто так. Там, у старой сикоморы, что росла у самой стены, отделявшей гарем от внешних садов она будет ждать. Ждать своего сына.

***

Покои фараона тонули в мягком свете алебастровых светильников, наполняя воздух теплым золотистым сиянием. Тонкий дымок благовоний вился в воздухе, смешиваясь со сладковатым ароматом цветов, рассыпанных по ложу.

Аменемхет III, могучий владыка Двух Земель, возлежал на шёлковых подушках, его тело, обычно закованное в ритуальные одежды правителя, сейчас было расслаблено. Пальцы с золотыми кольцами, украшенными резными скарабеями, лениво скользили по талии юной наложницы, словно проверяя её на прочность.

Прибывшая из далекой Ливии в дар фараону, Аматерис, что означало «Дар моря», казалась созданной из самого света и мёда. Её кожа, темнее бронзы, но светлее эбенового дерева, отливала золотом в дрожащем свете ламп. Длинные, вьющиеся волосы, черные, как крылья ворона, были убраны лишь частично – несколько прядей вырывались из-под тонкой золотой сетки, украшенной крошечными лазуритовыми бусинами, и мягко ниспадали на её плечи.

Её глаза – большие, миндалевидные, цвета тёмного мёда – смотрели на фараона с почтительным любопытством, но без страха. Губы, полные и мягкие, как лепестки граната, были слегка приоткрыты, будто в немом вопросе.

На ней было лишь легкое одеяние из тончайшего льна, настолько прозрачное, что сквозь него угадывались плавные изгибы её тела – узкая талия, округлые бедра, высокие груди, украшенные лишь тонкой золотой цепочкой с подвеской в виде полумесяца – символа богини Хатхор, в чью честь её и преподнесли фараону.

Фараон наслаждался. Он был уставшим львом, позволившим себе отдых. Его мощное тело, обычно напряженное под тяжестью короны, сейчас было расслаблено. Широкие плечи, покрытые легкой сетью шрамов – свидетельств давних битв, – в этот момент не несли бремени власти. Даже его лицо, обычно застывшее в маске неприступного величия, сейчас казалось почти человеческим – в уголках глаз затаились морщинки, а губы, обычно плотно сжатые, сейчас были мягки.

Он не хотел слов. Не хотел шепота интриг, не хотел даже сладких речей любви. Только тишину и тепло.

Его пальцы скользнули вверх по позвоночнику наложницы, ощущая каждый позвонок, как бусины на нитке. Она вздрогнула, но не отпрянула – её учили принимать ласки владыки с достоинством.

Но в глубине его мыслей всё ещё прятался другой образ – Небет. Её глаза, слова, тело, которое знало каждое его желание ещё до того, как он сам его осознавал.

Завтра, – подумал он, закрывая глаза и погружаясь в аромат молодой кожи. Завтра он вернется к привычному вкусу. Но сегодня…

Сегодня он пробовал новый плод. И медленно, как истинный ценитель, наслаждался каждым его оттенком.

***

Тень Камоса отделилась от ночи, словно демон, вызванный заклинанием. Его глаза, холодные и острые, как лезвие кинжала, сверкнули в темноте, уловив очертания матери.

– Что случилось? – прошипел он, опуская голос до едва слышного шепота.

Небет повернулась к нему, её черная шаль колыхнулась, как крылья хищной птицы. Лунный свет, пробивающийся сквозь облака, скользнул по её лицу, высветив жесткие складки у рта и тень тревоги в глазах.

– Фараон сегодня не пришёл ко мне, – её голос был тише шелеста листьев над головой. – Может, пустяк… А может, и нет.

Она сделала шаг ближе, и её пальцы вцепились в руку сына с такой силой, будто она боялась, что ночь унесёт её последнюю надежду.

– Я должна убедить его построить храм в Буто. И сегодня я потеряла возможность.

Её ноздри дрогнули, в них ворвался резкий запах цветущего граната – сладкий, почти приторный.

– Нужна твоя помощь, сын мой.

Камос не дрогнул. Его лицо оставалось каменным, лишь губы слегка искривились в подобии улыбки.

– Говори, что мне сделать, матушка. Я всё исполню.

В его голосе не было ни капли сомнения. Только холодная готовность.

Где-то вдали прокричала сова, будто предупреждая о беде. Но они уже сделали свой выбор. Игра продолжалась. И ставки были выше, чем когда-либо.

***

Песок, ещё хранящий дневной жар, отливал серебром под светом полной луны. Ветер шевелил шатры из шкур антилоп, расставленные полукругом вокруг главного костра, в котором плясали языки пламени, взмывая к звёздам. Это был праздник Апедемака – львиноголового бога войны и плодородия, чей гнев мог испепелить врагов, а милость – даровать богатый урожай.

Танцоры, их тела, покрытые священными узорами, кружились в бешеном ритме барабанов. Краска, смешанная из охры, угля и козьего жира, украшала их кожу. Зигзаги, как следы змеи – символ мудрости и коварства, отпечатки лап леопарда на спинах – чтобы дух хищника вселился в воинов.

Женщины, облаченные в юбки из тонкой кожи, украшенные ракушками и медными бубенчиками, двигались плавно, словно змеи, их руки взмывали вверх, будто крылья священных ибисов. Мужчины, в набедренных повязках из шкур, с браслетами из слоновой кости, выбивали дробь ногами, поднимая тучи золотистой пыли.

На шкурах, разложенных вокруг костра, дымились яства. Мясо дикого кабана, запечённое в яме с раскаленными камнями – сочное, пропитанное дымом акации. Лепешки из проса, подрумяненные на углях. Финики, фаршированные козьим сыром – сладкие и соленые одновременно. Кувшины с пальмовым вином, густым и терпким, от которого в жилах разливался жар.

Воин по имени Джабал, высокий, с шрамами, пересекающими грудь как карта сражений, размахивал окровавленным топором, рассказывая о набеге на египетский караван. Его сестра, Нейла, с волосами, заплетенными в сотню мелких косичек, смеялась, разливая вино, но глаза её блестели хитро – она знала, что завтра снова будет жаждать крови врагов.

Но среди этого буйства огня и плясок, вождь Малкаэль сидел чуть в стороне, на грубой резной скамье, покрытой леопардовой шкурой. Его мощная фигура, украшенная лишь поясом из крокодиловой кожи и амулетом из львиного клыка, была неподвижна. Лишь глаза, жёлтые, как у хищника, следили за празднеством.

А на его коленях, прижавшись к отцу, сидела Амара – его дочь.

Единственное существо в этом мире, ради которого он был готов сжечь даже небо.

Её тонкие ручки обнимали его шею, а лицо, бледное даже в свете костра, светилось радостью. Она была одета в маленькое платьице из тончайшего египетского льна – добычи одного из набегов. В руках у неё была тряпичная кукла, сшитую из обрезков дорогих тканей.

– Папа, смотри! – прошептала она, указывая на танцоров.

Малкаэль улыбнулся. Не той ехидной усмешкой, что пугала врагов, а настоящей, теплой.

– Я смотрю, львица, – ответил он, гладя её по волосам, слишком жидким для её возраста.

Но в его сердце сжимался холодный комок. Она была слаба. Слишком слаба для пустыни. Слишком хрупкая для дочери вождя. И когда она закашлялась, прижимая куклу к груди, его пальцы непроизвольно сжались.

Праздник продолжался. И где-то, в нескольких днях пути, послание в руках гонца, стремительно приближалось к цели.

***

Первые лучи солнца, нежные и золотистые, коснулись лица Исидоры, заставив её медленно открыть глаза. Она повернулась к свету, и взгляд её сразу же упал на три лотоса, стоящие в небольшой алебастровой вазочке на подоконнике. Они всё ещё были прекрасны – их лепестки, чуть приоткрытые, будто замерли в тихом ожидании.

Принцесса улыбнулась, лёгкая, как утренний ветерок, и поднялась с ложа. Её босые ноги коснулись прохладного каменного пола, а тонкое льняное одеяние, белое, как первый снег в горах, мягко обвивало её стройный стан, струясь за ней, словно шлейф из тумана.

Она подошла к окну, вдохнула аромат цветов – всё ещё насыщенный, сладкий, с едва уловимой горчинкой – и закрыла глаза.

И воспоминания нахлынули… Свадьба Тахмуреса и Сешерибет.

Тот день был пышным, ослепительным, достойным наследника престола. Дворцы сияли золотом, гости пировали, жрецы возносили молитвы. Но в памяти Исидоры остался не шум празднества, не блеск драгоценностей, а ночной сад, где царили тишина и покой.

Там, в тени величественных сикомор и стройных пальм, куда не доносились звуки пира, она нашла его.

Хефрен.

Он стоял у той самой каменной скамейки, рядом с цветущими арками, окутанный мягким светом луны и тусклых факелов, чьи языки пламени едва доставали до этого укромного уголка.