Надежда Дорожкина – Конец времени. Том 2. Битва на краю времени (страница 9)

За правым плечом Изабеллы, в полушаге позади, замерла Серамифона. Её тёмно-русые косы, обычно лежащие тяжёлыми, неподвижными жгутами, сейчас казались живыми – каждая прядь была напряжена, готовая в любой миг взметнуться и превратиться в смертоносную плеть. Её рука сжимала рукоять меча с такой силой, что кожа на костяках натянулась и побелела, но именно это физическое напряжение, этот якорь привычного действия, удерживало её от того, чтобы поддаться натиску инстинктов, кричавших об опасности и требовавших бежать.

За левым плечом Авроры, в такой же почтительной дистанции, стоял Аулун. Непроницаемый, как скала, омытая годами непогод, он был воплощением спокойной силы. Его тёмный взгляд, неподвижный и глубокий, как омут в безлунную ночь, был прикован к исполинским воротам замка вдали. Под холодным светом луны они казались отлитыми из призрачного серебра и тени, величественными и мрачными. Лёгкий туман, стелящийся по белому пеплу, то скрывал их, то обнажал, словно дразня наблюдателей. Взгляд Аулуна периодически скользил на спину Авроры, ощущая её нервозность, как лёгкий электрический разряд в воздухе. Он чувствовал её раздражение и сомнения, но, вопреки всему, его собственная душа была спокойна. Его восхищение холодным, расчётливым умом Габриэллы было тем фундаментом, на котором зиждилась его уверенность. Он знал – Командующая не станет действовать спонтанно. И эту свою веру он тщательно скрывал от Авроры, хотя в глубине души понимал тщетность этих усилий – их связь была мостом, по которому беспрепятственно текли все их чувства, обнажённые и честные. И он был безмолвно благодарен ей за то, что она никогда не упрекала его за эту его, возможно, слепую веру в её сестру.

Между ними, в этом полушаге, отделявшем от невидимой стены, бушевали невидимые бури. Аврора сжимала кулаки, её строгий взгляд был устремлён вперёд, но её душа вела яростный внутренний диалог. Она спорила с собой, с сестрой, с миром, её нетерпение было почти осязаемым, готовым вот-вот выплеснуться наружу вспышкой ярости или решительным шагом вперёд.

Изабелла же, казавшаяся снаружи воплощением ледяного спокойствия, внутри была похожа на море в шторм. Вся боль мира, вся тяжесть ответственности, все тревоги за сестру и ужас перед грядущим схлестнулись в её душе, угрожая разорвать её на части. Она чувствовала каждую трепещущую ноту опасений Серамифоны, и это лишь подливало масла в огонь её собственного беспокойства. Но её воля, закалённая годами, держала этот ураган в узде, не позволяя ему проявиться ни в одном мускуле её лица.

Они стояли так – четверо у границы, четыре сердца, бьющихся в разном ритме, но связанных одной целью, одной надеждой и одним страхом. Воздух трепетал от напряжения, а невидимая стена перед ними дышала, напоминая, что они стоят на пороге между тем, что было, и тем, что может наступить.

***

Из-за поворота золочёного коридора, где свет от призрачных светильников сливался с тенями в причудливый узор, возникла фигура. Она была беззвучной, как само дыхание тишины. Перед ними стоял Сун – абсолютная копия Ли. Та же стрижка, те же черты лица, отточенные, как лезвие, тот же взгляд золотых глаз, холодный и пронзительный. Та же осанка, готовность к движению – всё было идентично. Лишь один предмет выдавал в нём другую личность, другую душу в разделённом теле.

В его руках лежал Меч Создателя.

Оружие не просто лежало в его ладонях – оно жило. Клинок, словно выкованный из застывшей лавы и звёздной пыли, мерцал сдержанным внутренним светом. По его поверхности, будто по жилам, бежали тусклые всполохи, напоминающие биение сердца. Он был тёплым на ощупь и чуть вибрировал, издавая тихий, едва уловимый гул, больше ощущаемый костями, чем ушами.

Сун не произнёс ни слова. Его золотые глаза встретились со взглядом Габриэллы, и в этом молчаливом контакте заключалась целая вселенная понимания и преданности. Он просто протянул ей меч.

Габриэлла молча приняла его. Её пальцы сомкнулись на рукояти, и в тот же миг её сознание накрыла волна. Её золотые глаза, обычно такие ясные, затуманились, отражая бушующее пламя, клубящиеся туманности, бесконечные потоки энергии. Меч говорил с ней на языке, древнем, как само время, гипнотизируя её душу, затягивая в свои глубины. Он был не инструментом, а существом – могущественным, бесконечно старым и бесконечно одиноким.

С резким, почти невидимым со стороны вздрагиванием Габриэлла тряхнула головой, словно сбрасывая с себя паутину древнего забытья. Её взгляд снова стал острым и собранным.

Лёгким, отточенным движением она завела меч за спину. Полы её плаща цвета грозового неба сомкнулись, поглотив сияющий артефакт, скрыв его от посторонних глаз. Казалось, сама тьма приняла его в свои объятия.

Она обвела взглядом Хранителей. Её золотые глаза, теперь полные решимости, скользнули по их лицам.

– У нас мало времени, – её голос прозвучал тихо, но с такой силой и чёткостью, что слова, казалось, врезались в сами стены. – Пора выбираться отсюда.

Не было нужды в дополнительных командах, в обсуждениях или вопросах. Её воля стала приказом, воспринятым на уровне инстинкта. Все трое, две половины одной души и их верный соратник, развернулись и бесшумно двинулись вперёд по золочёному коридору, нацелившись к главным воротам. Их тени слились в одну стремительную, смертоносную форму.

Самое сложное было впереди. Но теперь, с живым сердцем древней Силы за её спиной, Габриэлла была готова пройти сквозь ад.

И вот три тени, отлитые из мрака и решимости, замерли перед исполинскими дверями замка. Высокие, уходящие в сумрак сводов створки, украшенные сложными золотыми узорами, похожими на застывшие солнечные сплетения, казались не просто преградой, а живой частью самой тюрьмы, её нерушимой печатью. Габриэлла стояла в центре, её стройный силуэт прямой и непоколебимый, а по бокам, словно тёмные крылья, выстроились Ли и Сун – абсолютно идентичные, словно отражения в идеальном зеркале. Мягкий, призрачный свет немногочисленных светильников отбрасывал их тени на полированный камень пола, и эти тени казались огромными, искажёнными, больше и могущественнее своих владельцев – словно тёмные гиганты, готовые ринуться в бой.

Габриэлла не отводила взгляда от массивных створок, лишённых ручек, замочных скважин или каких-либо иных намёков на механизм.

– Как только откроются двери, он это почувствует, – прошептала она, и её голос, тихий, но отчётливый, затерялся в гулкой тишине коридора.

Справа от неё Ли, не меняя бесстрастного выражения лица, тихо и спокойно спросил:

– Думаешь, твои сестры уже там, у границы?

Габриэлла не повернула головы.

– Если нет, то нас ждут изощрённые муки.

Она сделала крошечную паузу, и в её следующей фразе зазвучал холодный, отточенный сарказм:

– К счастью, тогда Пожиратель очень быстро уничтожит наш мир, и наши страдания будут недолгими.

Слева Сун хмыкнул, его голос прозвучал так же тихо, но был окрашен той же едкой иронией:

– Твой оптимизм воодушевляет!

Ли тут же подхватил, его настрой:

– И как за тобой беспрекословно следует целое войско Света?!

Уголок рта Габриэллы дрогнул в короткой, почти невидимой улыбке, но её взгляд по-прежнему был прикован к дверям.

– Я посмотрю, как вы будете отпускать остроты, когда мы будем бежать сломя голову к границе этой пафосной тюрьмы.

Ли и Сун синхронно, с идеальной координацией, чуть отклонились назад, чтобы стройная фигура Командующей, разделявшая их, не мешала им обменяться взглядом. Их золотые глаза встретились на мгновение – и в этом молчаливом контакте было всё: давняя связь, понимание абсурдности ситуации и безграничное доверие. Они улыбнулись – одинаково, лишь слегка приподняв одну бровь, – и снова выпрямились, собравшись с мыслями.

– Не стоит медлить, Габриэлла, – произнесли они в унисон, их голоса слились в один, идеально согласованный звук.

Она глубоко вздохнула, наполняя лёгкие воздухом, пахнущим пылью, холодным камнем и грядущими опасностями.

– Пока два солнца не померкнут…, – произнесла она.

– …под лунным светом до последнего вздоха, – тут же, без единой запинки, закончили за ней Хранители. Это была не просто клятва – это был их древний девиз, их кредо, выжженное в самой их сути.

И затем, без лишних слов, Габриэлла упёрлась ладонями в холодную, гладкую поверхность массивных створок и с тихим, но полным решимости усилием толкнула их…

Величественный зал превратился в подобие разгорячённого, душного грота, где царил хаотичный ритм вакханалии. Воздух, густой от аромата дорогих вин, пряностей и пота, вибрировал от громкого, разнузданного смеха и дисгармоничных мелодий, которые музыканты выводили на позолоченных арфах и серебряных флейтах с нарочитой, пьяной резкостью. Это уже не были изысканные придворные танцы – это было буйство плоти. Пары, сцепившись в причудливых, откровенных объятиях, кружились в немыслимых па, их движения были неслаженными, дерзкими, почти животными. Шёлк и бархат дорогих нарядов слипались на разгорячённых телах, а в полумраке, подчëркнутом алым светом витражей, мелькали оголённые плечи, пылали глаза, полные нездорового блеска.

Во главе этого безумного пира, на возвышении, утопая в груде шёлковых подушек, полулежал Романдус. Гнев, вспыхнувший было после ухода дочери, давно растаял, словно дым от благовоний, растворившись в опьяняющей атмосфере праздника. Он откинулся назад, и его голова, с густыми, тёмными волосами, покоилась на коленях юной красавицы. Её кожа была нежного медового оттенка, а волосы, рассыпавшиеся до плеч мелкими, упругими кудряшками, казались сотканными из самого солнечного света. На ней было облегающее платье цвета утренней зари – нежно-алого с золотистыми переливами. Круглый, откровенно низкий вырез открывал хрупкие ключицы и начало груди, а длинная юбка, разрезанная до самого бедра, при каждом её движении обнажала стройную, изящную ногу. Она лениво, почти гипнотически запускала свои тонкие пальцы с алыми ногтями в волосы бывшего повелителя целого народа, и на её губах играла загадочная, томная улыбка.