Надежда Дорожкина – Конец времени. Том 2. Битва на краю времени (страница 10)

С другой стороны, к Романдусу прильнула вторая спутница – её совершенство было иным, но оттого не менее ослепительным. Её кожа была цвета тёплой, бархатистой ночи, а длинные, прямые, как струя дождя, волосы отливали синевой и ниспадали до самого пояса. В эту роскошную гриву были вплетены ленты тёмно-алого, почти запекшейся крови цвета, которые сливались с прядями, словно тайные ручьи. Её платье было того же глубокого, страстного оттенка, с открытыми плечами, подчёркивающими изящный поворот ключиц, и с такими же дерзкими разрезами на юбке, сквозь которые виднелись длинные, прекрасные ноги. Она, как ревнивая кошка, подносила Романдусу на серебряном блюдечке сочные дольки фруктов и сладости, и её движения были плавными, исполненными скрытой грации.

Сам Романдус был расслаблен и погружён в сиюминутное наслаждение. Он то прикрывал глаза, медленно пережёвывая поданную ему сладость, и на его лице появлялось выражение блаженства, то полуоткрывал их, обводя томным, тяжёлым взглядом зал, своих спутниц, это море разгорячённых тел. Слова дочери, эти отточенные, как кинжалы, фразы, давно растворились в хмельном угаре праздника, но где-то в самой глубине, на дне его сознания, они оставили тонкий, горький осадок – крошечную занозу, невидимую, но напоминающую о себе лёгким, назойливым уколом посреди всеобщего веселья.

В тот миг, когда массивные створки начали своё неторопливое, величавое движение, время для троих у порога изменило свою природу. Для Габриэллы, Ли и Суна каждая секунда растянулась, стала вязкой и плотной, как мёд, наполненной гулким скрежетом камня, биением собственных сердец и ледяной тяжестью решения, уже принятого и необратимого. Они видели, как узкая полоса темноты между дверями медленно расширяется, впуская в золочёную утробу замка прохладный, живой воздух ночи.

И в эту же растянутую, вечную секунду, в сердце пиршественного безумия, Романдус, полулежавший на подушках, вздрогнул, будто его ударили током. Его глаза, томные и расслабленные мгновение назад, резко, до боли, широко раскрылись, отразив пламя светильников и внезапно вспыхнувшее в них осознание. Одним резким, почти звериным движением он выпрямился, оттолкнувшись от колен красавицы с кожей медового оттенка. Его спина выпрямилась в струну, каждое мускульное волокно натянулось, как тетива лука, готового к выстрелу. Несколько невыносимо долгих секунд он сидел неподвижно, пытаясь осознать немыслимое – нарушение фундаментального закона его заточения.

Затем он вскочил с такой стремительностью, что воздух свистнул, разрезаемый его движением. Музыка смолкла на высокой, оборванной ноте, словно арфистке перерезали горло. Танцы замерли в немых, нелепых позах. Веселье испарилось, оставив после себя лишь густую, ошеломлённую тишину, в которой было слышно, как на ступенях пьедестала рассыпались фрукты и сладости с серебряного блюда, выбитого его резким движением из рук темнокожей красавицы. Сочные дольки апельсинов и гранатовые зёрна, словно капли крови, покатились по тёмному мрамору.

Он понял. Габриэлла покидает замок. Не просто ушла из зала в свои покои – она идёт наружу. Зачем? Тысяча мыслей, догадок, обрывков фраз и воспоминаний пронеслись в его сознании вихрем. Она не сможет! Её сил не хватит, даже с силами её Хранителя. Войти в эту ловушку было проще, чем выйти – так был устроен древний механизм его заточения. Но зачем? Этот вопрос, полный ярости и непонимания, на мгновение вогнал его в ступор.

Но уже в следующее мгновение его черты исказила решимость, холодная и всепоглощающая. Действовать. Немедленно.

И он ринулся вперёд. Не побежал – полетел, сметая всё на своём пути. Его фигура, ещё недавно расслабленная и томная, теперь была сгустком чистой энергии и гнева. Он нёсся через замерший в недоумении зал, к зияющему теперь проёму дверей, в тёмные коридоры, к выходу – чтобы остановить её, чтобы вернуть, чтобы понять. Чтобы доказать, что ничто и никто не может переиграть его волю.

Едва лишь щель между массивными створками стала достаточной, чтобы пропустить хотя бы одно тело, Габриэлла, подобно выпущенной из лука стреле, рванула вперёд. Не было ни мига на раздумья, ни секунды на оглядку – лишь чистейший импульс воли, преобразованный в молниеносное движение. И тут же, как её собственные тени, сорвавшиеся с поводка, за ней устремились Ли и Сун.

Они двигались не просто вместе – они были единым организмом, отточенным смертоносным клином. Габриэлла – его остриё. А за каждым из её плеч, на расстоянии всего в один локоть, неотступно следовали её Хранители. Их синхронность была сверхъестественной, будто ими управляла одна нервная система. Плащи их – цвета грозового неба у Габриэллы и угольно-дымные у воинов – взметнулись позади них, развеваясь, как крылья гигантских хищных птиц, сорвавшихся в пике.

Их ноги, обутые в мягкие, бесшумные сапоги, врезались в мёртвый белый пепел, вздымая его облаками. Лёгкий туман, стелящийся по земле, смешивался с этой взвесью, создавая призрачный шлейф, который тянулся за ними, словно хвост кометы, несущейся к своей цели. Они бежали, что есть мочи, заставляя мышцы гореть, а лёгкие – разрываться от недостатка воздуха. Их силы, ограниченные подавляющей мощью темницы, иссякали с каждой секундой, но они выжимали из себя каждую каплю, каждую искру энергии.

Они мчались к той самой невидимой границе, зная, что сами её не пересекут – древние чары были непреодолимы для тех, кто был заключён внутри. Вся их надежда, всё их отчаянное упование было обращено туда, вперёд, в ночь – на сестёр. Если Аврора и Изабелла уже там, у черты, у них есть шанс. Единственный, хрупкий, как стекло, шанс.

В это самое время, в золочёных коридорах замка, нёсся к распахнутым дверям бывший Правитель Детей Света. Его фигура, облачённая в атласные ткани тёмно-зелёного цвета, мелькала в арках и проходах, как призрак. Его лицо было искажено не яростью, но леденящей холодной решимостью. Ещё один поворот – и он у цели. Ещё один миг – и он увидит их, три убегающие тени в море пепла и тумана. Гонка, от исхода которой зависело слишком многое, только началась.

Туман, густой и молочно-белый, застилал пепельное поле, превращая его в призрачный ландшафт, лишённый ориентиров. Но трое беглецов не сбавляли скорости, их ноги отталкивались от хрустящего пепла с уверенностью, будто они видят сквозь эту слепящую пелену. Они бежали вперёд, ведомые не зрением, а неистовой надеждой, что там, у невидимой черты, их уже ждут.

В этот миг Романдус выбежал на порог дворца. Его могучая фигура, очерченная алым светом, лившимся из распахнутых дверей, замерла на мгновение, как тёмный идол на фоне позолоченного величия. Его взгляд, острый и яростный, пронзил туманную дымку и уловил три удаляющихся силуэта – три предательские тени, растворяющиеся в ночи.

Гнев, холодный и всепоглощающий, вспыхнул в нём. Он резко вскинул руки, и по его пальцам, кистям, предплечьям поползли золотые узоры. Они не просто светились – они жили, переливаясь и извиваясь, как раскалённые ручьи по тёмному камню, поднимаясь выше, к плечам, наполняясь сокрушительной Силой.

Габриэлла почувствовала его присутствие в тот же миг, как он появился в проёме. Не увидела – ощутила спиной, каждым нервом, древней связью крови, что превратилась в проклятие. Почти одновременно с отцом, не оборачиваясь, не сбивая шага, она вскинула руку, отведя её за спину. Её движение было резким, отточенным.

И в тот же миг по её коже, от кончиков пальцев до плеч, вспыхнули и поползли её собственные золотые узоры.

И в следующий миг резкая, невидимая волна Силы, посланная Романдусом, ударилась о созданный ею щит. Воздух сгустился, задрожал с глухим, упругим звуком, похожим на удар молота о наковальню из чистого света. За спинами беглецов на мгновение проступил вогнутый силуэт полупрозрачного барьера, осыпавшегося золотыми искрами, поглотившего и рассеявшего ударную волну, что должна была сбить их с ног и пригвоздить к земле. Лишь пара лёгких порывов просочилось сквозь щит, взъерошив волосы и подхватив плащи, что те обняли на миг своих хозяев.

Романдус увидел, как его мощь, способная сокрушать стены, разбилась о невидимую преграду, воздвигнутую его же дочерью. Это не остановило его, но разожгло ярость ещё сильнее. Его губы исказила немая гримаса бешенства. Игра только начиналась.

Он ступил за порог своего дворца, и его ноги, обутые в изящные сапоги из тончайшей кожи, утонули в хрустящем пепле, поднимая облака мертвенной белой пыли. Он двигался вперёд стремительно, но ещё не бежал – его гнев был холоден и расчётлив. Три убегающие тени в тумане были ещё в поле его досягаемости, и этого было достаточно. Он вскинул руки снова, и на этот раз золотые узоры на его коже не просто светились – они пульсировали, синхронно с яростным биением его сердца, и сквозь кожу на руках проступали жилы, налитые не кровью, а жидким, кипящим золотом.

Габриэлла, чувствуя сзади нарастающую волну мощи, не сбавляла скорости. Она знала отца – он не станет повторяться. Опасность могла прийти откуда угодно: с неба, из-под земли, из самого воздуха. И он не заставил себя ждать.

Земля прямо перед ней взорвалась. Не с оглушительным грохотом, а с глухим, подземным утробным гулом. Пласты мёртвой почвы и пепла вырвались из-под ног, взметнувшись вверх градом камней – от гигантских, размером с колесницу, до острых, как кинжалы, осколков. Они повисли в воздухе на мгновение, заслонив туманное небо, и обрушились вниз, угрожая раздавить, забаррикадировать путь, похоронить заживо.