Надежда Черпинская – Лебёдушка для Серого Волка (страница 38)

– Больно, – вздохнул Инвар. – С этой болью я всю жизнь живу. Видно, она меня и сгубила до срока. Так всю душу изъела, что и тело умирать раньше времени стало. Да и те увечья, что в молодости получил, сказались. Теперь уж недолго мучиться. Скоро мой срок придёт.

– Может, ещё… – с надеждой начала Сияна, но голос её дрогнул и смолк, поймав тёмный взгляд хозяина.

– Нет, девочка, нет, – покачал он головой. – Искал я уже зелья всякие, целителей приглашал. Видно, судьбой мне столько отмерено. Ну, это ничего, я смерти не боюсь. Наоборот, жду. Знаю, что там мы с ней встретимся, и уже никто между нами не встанет. Ждёт она меня, ждёт моя Лебёдушка. Я это чувствую. Скорее бы уже свидеться. Я и жить-то давно устал, лишь покоя хочу. А здесь за столько лет я покоя так и не обрёл. И отца твоего, Сияна, простить так и не смог, обиду свою, как занозу, в сердце держал. А она там загноилась, ядовитой злостью пропиталась, вот я и решился на эту дурную месть. Знал, что Белолику так не вернуть, ничего не исправить, но решил хоть перед смертью с Гордием поквитаться. Заплатил этому наёмнику Грану, чтобы он тебя похитил и сюда привёз. Но я, в самом деле, зла тебе не желал. Этот негодяй мне поклялся, что ты даже испугаться не успеешь, что волос с головы твоей не упадёт. Прости, девочка, за глупость мою! Сам не знаю, что за наваждение на меня нашло, как разум помутился… Я хотел только Гордию отмстить, а сам ненароком чуть тебя не погубил. Гордий заслужил эту кару, ведь знал он, что творит, когда увозил Белолику, ведь умоляла она её пощадить, а он… Да только теперь понимаю, что терзаться он вряд ли будет. Подумаешь, дочь пропала! Главное, наследник жив-здоров. И ты… ты же не виновата, что у твоего отца камень вместо сердца!

И вот тут Рагнер промолчать не смог. Всё это время он почти не вмешивался в разговор Инвара и Сияны, понимал, сколько сил нужно, чтобы такой болью поделиться, и сколько сил нужно, чтобы вот такую правду о своих родных людях принять.

Остаться равнодушным к тому, что рассказал хозяин замка, было просто невозможно. И Волк всей душой ему сочувствовал. Ставил себя на его место, и сердце обмирало, когда Рагнер представлял, что творилось бы с ним, случись такое с любимой Сиянушкой.

Но последние слова Инвара неожиданно разозлили, и Волк не сдержался.

– А у тебя? – гневно воскликнул Рагнер. – Говоришь, Гордий – мерзавец, сердца у него нет… С этим не поспоришь! А у тебя есть? Ты, значит, благородный, честный, с большим сердцем… Прощения просишь у Сияны за всё, чего она из-за тебя натерпелась. Стыдно тебе, стало быть, за то, что ты дочь своей Белолики в такое втянул. Так я говорю? Молодец, Инвар, молодец! Вот только она всё ещё твоя пленница! Ты говоришь: «Будь гостьей!», но ведь и сам понимаешь, что она здесь узница. Такая же узница, какой была её мать в тереме князя. Ворота открыты, а уйти нельзя. Зачем, Инвар, зачем ты в эту грязь влез? Понимаю, отомстить хотел. Но только Сияна за отца расплачиваться не должна! И если ты не такой, как Гордий, если у тебя, в самом деле, есть сердце… Отпусти её! Слышишь? Отпусти нас!

Рагнер ждал, что хозяин сейчас вспылит в ответ, раскричится так, что стены вздрогнут. Но под сводами сумрачного зала повисла звенящая тишина, пугающая до дрожи.

Инвар молча поднялся, отошёл к окну, долго смотрел сквозь затянутое морозными узорами стекло. А потом, не оборачиваясь, произнёс одно лишь слово:

– Уходите!

– Что?! – охнула Сияна, растерянно переглядываясь с Рагнером. – Что ты сказал?

Вот теперь Инвар развернулся, посмотрел на неё, пожал плечами.

– То, что сказал. Вы свободны. Можешь идти, Сияна! Никто вас не остановит. Рин даст вам сани или лошадей, как удобнее. Мои люди проводят вас до границы Лебяжьих Земель, а там уж сами доберётесь. Куда захотите…

Инвар замолчал, а они так и продолжали сидеть на месте и растерянно хлопать глазами. Именно этого добивался Рагнер, именно это хотел услышать…

Но сейчас не мог поверить, что всё решилось так просто. Он готов был драться за свою любимую, лбом эти мрачные стены прошибать. А оказалось, что достаточно попросить.

– Ну! – подтолкнул его Сокол. – Чего ждёшь, Волк? Забирай свою Лебёдушку и увози подальше отсюда! Только не в Верунь – послушайся напоследок моего совета, Волк! Не возвращай Сияну отцу, увози туда, где Гордий вас никогда не найдёт, не повторяй моих ошибок! Иначе потеряешь свою любовь, как я потерял Белолику.

– За совет благодарю, Инвар! – поклонился Рагнер, наконец, поднимаясь. – И… за всё благодарю!

Он мягко потянул за руку Сияну, и та послушно двинулась за Волком, но взгляда от Сокола не отводила, будто запомнить хотела, или же просто до сих пор не верила, что хозяин мрачного замка, и правда, их отпустил.

– Прощай, девочка! – тень улыбки на миг тронула бледные губы Инвара, и он вновь отвернулся к окну, будто в этом зале никого больше не было.

– Прощай… – шепнула ему в спину Сияна.

Рагнер решительно двинулся к выходу, нужно было уходить, пока Снежный Сокол не передумал. Но у самого порога княжна вдруг остановилась, вынуждая и Рагнера сбавить шаг.

– Постой! – чуть слышно попросила она. Нежная рука тотчас выскользнула из ладони Рагнера.

Сияна оглянулась на одиноко застывшую у окна сгорбленную фигуру. Со стороны хозяин замка напоминал сейчас каменное изваяние.

А княжна вдруг сорвалась с места, в одно мгновение оказалась рядом с Инваром и, поддавшись странному порыву души, крепко обняла того со спины, прижалась, замерла.

Рагнер смотрел на это без капли ревности, но с глубокой, пробирающей до самого сердца, щемящей тоской. Он видел, как вздрогнул Инвар, как медленно поднял голову, выпрямился, и на миг даже почудилось, что к нему вернулась былая стать. Всё это длилось несколько ударов сердца…

Потом Инвар осторожно развернулся, прямо в руках Сияны, оглядел недоверчиво её заплаканное лицо, и уже сам стиснул княжну в объятиях.

Так они стояли ещё долго, и Рагнер не осмеливался их потревожить.

Но вот объятия всё же разомкнулись, Инвар отступил на шаг и мотнул головой в сторону Волка:

– Иди!

Сияна всхлипнула, кивнула и тоже сделала шаг назад.

– Нет, постой! – Инвар удержал её за предплечье. – А может… всё-таки останетесь? Оставайся, Сияна! Зачем тебе куда-то ехать? Я всё это тебе завещаю. У меня ведь никого нет. Ни жены, ни наследников. Я так и не смог кого-то ещё полюбить. Скоро я умру, эти земли и замок дальней родне отойдут. Хочешь, всё твоим будет? Я напишу завещание. Рин подтвердит мою волю – он будет тебе служить, поможет в первое время, ему можно верить. И мне отрадно будет, если родовой замок тебе и твоему избраннику достанется, а не кому-то там… Оставайся!

– Не могу, я не могу, – Сияна замотала головой. – Прощай, Инвар!

Он больше не стал уговаривать, кивнул понимающе и молча.

Добавил тихо:

– Передумаешь – возвращайся! Оба возвращайтесь. В Замке Снежного Сокола всегда вам рады.

– Прощай, Инвар! – смахнув слезу, повторила Сияна.

И торопливо зашагала к Рагнеру, который уже взялся за ручку двери.

– Я буду ждать… – долетело им вслед.

***

47 Как обретают крылья

Сияна

Сани летели как на крыльях, будто вовсе не касались искрящегося снежного покрова. Не отставали и сопровождавшие их всадники. Торопились. К закату нужно было успеть пересечь границу Лебяжьих Земель и найти постоялый двор.

Зимние дни коротки: тусклое рыжее солнышко изредка ещё проглядывало сквозь хмурые облака, но в лесу быстро смеркалось. А потому неслись без остановок и отдыха.

К вечеру мороз прибавлял, так что снег пел под копытами лошадей, ему вторило тихое позвякивание сбруи и оружия. Только эти звуки и нарушали сонную тишину зимнего леса.

Княжна почти всю дорогу молчала.

И Рагнер молчал, лишь поглядывал на Сияну внимательно, сочувственно, да не выпускал из объятий, словно чувствовал, что творилось сейчас у неё на душе. А там было темно и студёно, так темно и студёно, что не сравнить ни с этими хмурыми сумерками, ни с ледяным ветром, бьющим в лицо.

Казалось бы, всё обошлось, всё худшее позади – они живы, свободны…

Но за эту свободу пришлось заплатить дорого, слишком дорого.

Сияна поверила каждому слову Инвара, хотя, наверное, должна была спорить, не доверять незнакомцу, оправдывать отца. Но, глядя на раздавленного горем, поседевшего раньше времени хозяина замка, она даже на миг не усомнилась в том, что тот говорил правду.

И ей теперь предстояло с этой правдой жить. Жить с пониманием того, что её отец – мерзавец, лжец, бессердечный себялюбец. Хуже того – насильник и, вполне возможно, ещё и убийца собственной жены.

Верить в то, что Гордий и к смерти мамы приложил свою грязную руку, никак не хотелось. Но выводы напрашивались сами собой. Если князю, и правда, донесли о том, что Инвара видели в саду, где гуляла княгиня, он вполне мог обвинить жену в измене, а та могла нарочно бросить в сердцах что-то такое, чтобы позлить ненавистного мучителя. Князь разозлился и…

Мог ли Гордий (Сияна теперь даже в мыслях не могла называть это чудовище отцом) убить Белолику в гневе, решив, что она ему неверна?

Хотелось бы ответить на этот вопрос: «Нет, не мог!», но после страшной истории Инвара Сияна с ужасом осознала, что Гордий вполне мог такое сделать даже не в порыве ярости, а расчётливо и хладнокровно. То, как он сделал вид, что отступился, а потом выждал время и вернулся за её матерью, когда о нём уже забыли и успокоились, о многом говорило.