Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 6)

К концу ноября снег полностью укрыл всю землю на мили окрест, и я поняла, что можно выдохнуть – наступление зимы всегда было сродни какому-то беспокойному сну. Ближе всех времен года мне всегда была осень, которая в наших краях коротка и мимолетна, словно жизнь бабочки-подёнки, и скорого прихода зимы я всегда почему-то внутренне страшилась. Этот страх, будто ожог, оставленный на груди птицы зимородка, проходил в те дни, когда я видела, что зима пришла. Тогда я обреченно выдыхала, принимая ее, как неизбежность, на следующие пять с лишним месяцев.

Вот тогда-то я чувствовала, что пришла пора хотя бы ненадолго расстаться с книгами и изучением каталогов древностей и безделиц, собранных отцом, брала свои лыжи и шла в лес. И, наверное, всё бы шло своим чередом, если бы не одна из таких прогулок.

***

Утром, позавтракав и проследив, чтобы горничные Варя и Татьяна – две бойкие, острые на язык сестрицы с кучерявыми рыжими локонами и веснушчатыми лицами – отыскали в кладовых ковер, который следовало уложить в комнате брата, я, отправилась на лыжах в лес. Отец, собиравшийся в самый центр города, перекрестил и, поцеловав меня в лоб, умчался в своем экипаже.

Надев лыжи и взяв в руки палки, я приступила к исполнению самой первой и сложной задачи зимы – прокладыванию лыжни. Снег толстым слоем укрыл землю несколько дней назад, вчера утром подтаял, а сегодня снова замерз, так, что получился плотный и твердый наст. В первые шаги приходилось с силой надавливать на лыжу для того, чтобы проделать в снегу полосу, и я уже чувствовала, что изрядно устану прежде, чем дойду до леса.

Было около часа пополудни, когда в снегу отпечатались первые следы лыжни и добраться до леса я рассчитывала через час. Решив, что, если прокладывать лыжню будет легко, я постараюсь продвинуться дальше – в лес, я надела пуховые варежки и двинулась в путь. Солнце стояло в зените, серебря широкие дали и тяжелые снеговые макушки сосен, мыслей в моей голове было много. В конце концов, я добрела до леса и, посмотрев назад и вверх, поняла, что наступило два часа пополудни.

Путешествие по лесу по снегу без лыжни обычно занимало у меня не меньше трех часов – и то не стоило надеяться, что темная хвойная громада будет пройдена до конца. Однако сейчас сил у меня оставалось на удивление много, я не была голодна и знала, что отец вернется домой не ранее, чем в шесть часов вечера, когда я уже буду сидеть дома и вышивать крестиком картину с оленями, как какая-нибудь безропотная девица на выданье.

Строго говоря, мой возраст соответствовал этому статусу, но я не боялась – отец не был одержим в отношении меня матримониальными планами, а меня они пока не интересовали. Матушка настойчиво рвалась найти мне богатого жениха, отец отвечал, что не отдаст меня никуда, покуда я сама не решу, да и, к тому же, он хотел, чтобы я нашла мужа где-нибудь не дальше, чем в двадцати верстах от Пореченска. Когда я в шутку сказала, что уйду в монастырь, он перекрестился и, широко махнув рукой куда-то в сторону, сказал:

– Лучше всю жизнь дома живи.

Через час в лесу завыл ветер и внезапно похолодало. Так случалось, и это было не страшно, но ветер не утихал, и со временем грозился стать настоящей снежной вьюгой. Подняв голову вверх и глядя на небо – узорчатое от сходящихся под ним верхушек сосен, я поняла, что день постепенно клонится к закату – еще три четверти часа, – и должны были начаться сумерки. Я стояла в самой середине чащобы – идти дальше не было резона хотя бы потому, что сразу за лесом находились избы некоторых ссыльных, я и понимала, что отец не обрадуется, если узнает, что я ходила туда.

Решив поворачивать, и подумав, что вернуться можно завтра, выйдя из дому пораньше и взяв с собой что-нибудь из провизии, я остановилась и стала забирать влево. Но развернуться оказалось не так-то просто – лыжа зацепилась за что-то, чего я под снегом никак не могла увидеть – наверное, за корень какого-то дерева. Все случилось в один момент: я дернула ногой в попытках освободиться от неизвестных пут, а огромный черный ворон, летевший по своим делам, громко каркнул, прорезав тишину леса. От неожиданности я вздрогнула, нога снова дернулась, и я упала, чтобы через секунду вскрикнуть от боли, которая пронзила щиколотку. Была это внезапная судорога или же вывих сустава – сказать было невозможно, не осмотрев, как следует, ногу. Попытавшись встать, я поняла, что затея бесполезна – боль была такой сильной, что впору было лишь выть и звать на помощь. Тогда я, сидя в снегу, принялась расстегивать ремни на лыжном ботинке, хотя и понимала, что это ничего мне не даст – если я не смогу идти в лыжах, то по снежным сугробам без них я просто не выйду из леса, тем более, до наступления темноты. Высвободив ногу, которая все так же болела, я постаралась встать, опершись на дерево и подумать, что можно сделать.

Судя по всему, тогда было почти четыре часа пополудни, а это значило, что продержаться нужно еще хотя бы два – отец приедет со своего заседания, спохватится и помчится в лес выручать меня. Пожалуй, стоило подождать. Но я не учла того, что в лесу стало намного холоднее, чем было, и хотя, конечно, за два часа я не должна была умереть от холода, все же замерзнуть могла очень сильно.

Прошло с полчаса, когда из-за нестерпимой боли в ноге я поняла, что силы начинают оставлять меня. Лес потемнел, вдали раздавались крики и стук дятла о кору дерева, каркали черные вороны – мудрые вестники беды или счастья, холодя лицо, падал крупными хлопьями мягкий снег. Хотелось есть и пить – в горле давным-давно пересохло, быть может, не столько от жажды, сколько от страха и неизвестности. Стараясь не выглядеть жалкой и трусливой перед самой собой, я огляделась и громко закричала то, что первым пришло мне в голову:

– Ау-у! Помогите, кто-нибудь!

Конечно, никто не отозвался. Нужно было либо ждать отца, либо попытаться выбраться из леса самой. Я пошевелила ногой – она отозвалась на мои попытки новой волной резкой боли, но, мне подумалось, что можно постараться доковылять хотя бы до края леса, взяв лыжную палку наподобие костыля.

Несколько шагов мне все же удалось сделать, хоть это и было сложно, но слабость тогда уже почти полностью овладела телом. Сумерки наступили быстро, накрыв меня своим сизым холодным платком.

И вдруг позади раздался крик, который сначала показался мне похожим на детский. От неожиданности и слабости я снова покачнулась, попыталась обернуться, чтобы увидеть кричавшего и вздрогнула, когда из-за черного ствола дерева на меня воззрились два светящихся зеленых глаза.

– Мауриций! – раздалось вдруг откуда-то из-за деревьев. Голос не был мне знаком, да к тому же, в нем слышалась какая-то странность, но я никак не могла понять, что меня смутило. Впрочем, мне было все равно – в лесу был кто-то двуногий, кто мог меня спасти, и это, разумеется, несказанно радовало.

Через несколько секунд из-за деревьев показался высокий стройный силуэт, который из-за быстро уходящего света было сложно разглядеть издалека, однако, я понимала, что это молодой мужчина, который опирается на палку для того, чтобы было легче идти по снегу. Кот снова зыркнул на меня своими глазами, громко мяукнул несколько раз и метнулся обратно к хозяину, который, как я теперь уже поняла, спешил именно ко мне.

Когда человек приблизился, разорвав керосиновым фонарем сумеречные путы, и склонился надо мной, я увидела красивое лицо с огромными зелеными глазами, шапку густых волнистых пепельно-русых волос и прямой профиль.

– Вы звали, – без лишних слов, словно ему было сложно говорить, произнес он, – где у вас болит?

Я промычала что-то неясное, показав на ногу. Человек коротко кивнул и, легко подняв меня на руки, понес дальше в чащобу, в противоположную от моего дома сторону.

– Мауриций, домой! – приказал он коту, и я увидела, как лохматое пятно вприпрыжку побежало вперед.

– Куда вы меня несете, если я живу в другой стороне? И кто вы? – спросила я, уже понимая, что через несколько минут нарушу главный запрет отца, потому что и внешность, и одежда, и манера речи человека, и даже имя его кота говорили о том, что нашел меня один из ссыльных.

– Ян Казимир Маховский к вашим услугам, ясная панна, – твердо произнес он, – и можете не бояться, я не то что вас не убью – я вас живо поставлю на ноги.

***

В коллекции редкостей моего отца можно было встретить всё что угодно. Были там не только саквояжи с наборами для поимки упырей, но и старинные карты звездного неба, колоды оракулов вроде таро и Ленорман, скандинавские руны, вырезанные на кусочках минералов. Была у него и штука, которую он почему-то держал в стеклянном футляре на бархатной подушечке – маленькая вилкообразная кость с двумя рожками. Кивая на нее, отец рассказывал мне еще тогда, когда я была маленькой, что кость эта – не простая, а ведьминская, и взята для особого ритуала.

Ведьмы убивали кота, и, кажется, обязательно черного – конечно, именно черным котам всенепременно приходится за всех отдуваться, вот ведь трагедия масти! – а потом варили его мясо. После этого осматривали кости и вот, когда находили эту особую кость в виде вилки, забирали ее. Отец говорил, ведьмы верили – а может, оно так и было – что кость эта, стоит только положить ее в рот, сделает своего хозяина невидимым. Я не спрашивала, пробовал ли отец провести этот ритуал, да и сама не стремилась даже проверить – хватало греха уже в том, что мы держали все это дома. Но делать было нечего, раз уж отец всем этим так увлекался.