Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 7)

Я оказалась в неловком положении и вдруг подумала, что мне хочется просто исчезнуть или стать невидимой, а для этого не хватает этой самой ведьминской кости. Глядя на Мауриция, сонно жмурившегося и удобно расположившегося напротив меня на печи, я подумала, что он для ее добычи не подойдет – кот был серым, к тому же, котов я любила, и никогда бы не сотворила ничего подобного.

Изба, в которой разместился мой новый знакомый, была совсем не примечательной. Печь, какая-то низкая, но широкая лавка, на которой он, очевидно, спал, а теперь сидела я, в углу на столе, около лавки золотилось мягкое облако света керосиновой лампы. В другом углу, на который падал мой взор, стоял прямоугольный сундук, покрытый отрезом белой ткани, на нем стояли две сильно коптящие свечи в низких дорожных подсвечниках. Огоньки трепетали, а свечной жир скатывался и капал в потемневшие медные чаши. Над всем этим на фоне беленой стены темнело большое католическое распятие. Я подумала, что, если бы отец увидел, где я нахожусь, он бы впал в глубокий обморок – тридцать с лишним лет назад он был одним из тех, кто подавлял первое восстание[3].

И все-таки я была там. Пока я сидела на лавке, вытянув ногу и стараясь как можно сильнее прикрыть ее юбкой, Ян Казимир принес несколько поленьев и, открыв заслонку, пару секунд задумчиво поглядел в огонь, а потом кинул поленья в печь и поправил их короткой гнутой кочергой. Затем он встал, вытянувший во весь свой немалый рост, подняв руку, резко откинул ото лба густые волнистые волосы и улыбнулся мне:

– Ну что ж, приступим?

Я нервно кивнула, думая, что, если отец узнает, что моей ноги, пусть даже одетой в теплые зимние чулки, касались руки неизвестного мужчины – да еще и ссыльного! – его хватит удар. И всё же, выбора у меня не было, приходилось запастись терпением и ждать исхода дела.

Ян Казимир вымыл руки в глиняной чашке, подошел и, сев рядом на скамью, чуть отодвинул вверх мои юбки, открыв ровно столько, сколько было нужно для того, чтобы увидеть щиколотку.

– Здесь? – односложно спросил он, глядя мне в глаза.

Я кивнула, впервые в жизни чувствуя себя глупой, потому что не могла толком говорить. Впрочем, это было не слишком-то нужно – бормоча что-то себе под нос, так, что я совсем не могла расслышать, поляк ощупывал мою ногу. Скрасить неловкие моменты ожидания мог бы кот, если бы натворил что-то комичное, но он, словно посмеиваясь надо мной, просто лежал себе на печи, щурясь и поминутно зевая.

– Мауриций вас нашел, – вдруг произнес Ян Казимир.

– Я думала, это вы меня нашли, – тихо ответила я. Мой новый знакомый улыбнулся, все еще ощупывая мою бедную щиколотку, которая продолжала ныть от боли.

– Я вас услышал. А он нашел.

– Вы привезли его с собой из Польши?

– Что? – переспросил он, – ах, нет, что вы! Животное бы не выдержало такой дороги, если это можно назвать дорогой – от самой Варшавы, нет-нет, упаси Господь… А уж кот так тем паче… ему нужны забота, тепло и уют. Нет, Мауриций сам меня нашел с месяц назад – примерно столько и я здесь. А вы здесь давно?

– Всю жизнь, – улыбнувшись, ответила я.

– А имя мне ясная панна назовет? – спросил Ян Казимир.

– Софья Николаевна Кологривова, – ответила я и тут же вскрикнула от резкой боли.

– Ну вот, готово, – поляк улыбнулся и встал с лавки, – нужно было вас отвлечь. Пошевелите-ка ногой.

Я послушно сделала то, что сказал Ян Казимир – от боли не осталось и следа, и я, готовая уже сейчас бежать домой, пока отец не поднял на ноги весь Пореченск, не слишком элегантно вскочила с лавки.

– Благодарю вас за помощь, сударь, – я чуть наклонила голову и нагнулась, чтобы поднять с лавки свои вещи.

– И я вас благодарю, ясная панна. Пригласил бы вас к ужину, но как-то неловко приглашать паненку на картофель с… картофелем – грустно усмехнувшись, ответил он.

– Благодарите меня? – я удивилась, и при этом впала в растерянность, не зная, что ответить на его слова про ужин.

– Конечно, вас, – он отвел взгляд светло-зеленых глаз, посмотрел в маленькое тусклое окошко избы, слегка тряхнул головой – густые волосы блеснули в свете свечей. – Я дипломированный врач-хирург, выпускник Варшавской главной школы. А спасибо вам за то, что, сами того не желая, дали мне возможность хоть несколько минут уделить моей работе.

– А вы разве не можете лечить других людей? К примеру, если заболеет кто-то из нашего города?

Я знала, что к нам несколько недель назад командировали окружного врача. Отец говорил, что он очень молод – уроженец Выборга, жил в Петербурге, потом здесь, а потом уезжал учиться в Казань и снова вернулся. Но я пока не была с ним знакома, тем более что он постоянно разъезжал по своим делам. Отец всё собирался пригласить его в наш дом на ужин, дабы сойтись с ним поближе, но случай никак не представлялся.

– Мне запретили заниматься врачебной практикой, по крайней мере, первое время. Думаю, это из-за того, что наш отряд в Могилеве призывал крестьян выходить на восстание. Я, правда, никого не агитировал – только лечил инсургентов. Почти все они оказались в петле, а я здесь. Отец был жесток, но осторожен, а у его сына к жестокости прибавилась глупость.

– О ком вы говорите? – я почувствовала, как по коже у меня пробежал холодок – мерзкое чувство, которое настигало меня в те минуты, когда я понимала, что человек, который мне симпатичен, вот-вот должен сказать что-то, что разрушит симпатию. И в этот раз я тоже не ошиблась. Его блуждавший взгляд вдруг остановился на мне, глаза слегка потемнели, и он сказал:

– О ваших царях, конечно.

В моем доме было принято отзываться о каждом из государей, даже о самом странном, только хорошо. Отец часто напоминал мне, что власть от Бога.

– Да как вы смеете? – закричала я, хватая с лавки полушубок и шаль, – позвольте откланяться и избавить себя от вашего общества!

Я бросилась к двери, даже не успев одеться. За спиной громко мяукнул кот, а Ян Казимир произнес:

– Что, хотите сказать, всё не так? Или правда глаза колет?

Я обернулась, тяжело дыша и одновременно думая о том, как мне хочется схватить что-нибудь, чтобы бросить прямо в его красивое самоуверенное лицо.

– Подите-ка вы к черту, пока я не доложила о ваших словах и вы не отправились на каторгу вместо житья! – я чувствовала, что мое лицо краснеет, и надеялась, что это не было заметно в полумраке маленькой избы. Ян Казимир, не двигаясь, продолжал смотреть на меня и вдруг промолвил:

– Пойду, пожалуй, и к самому черту, но только потому, что ясная панна приказала. Полагаю, проводить вас вы уже не разрешите?

Я едва не задохнулась от возмущения и, не сказав больше ничего, резко открыла дверь и вышла в серость предзимней полумглы. Мне хотелось как можно скорее попасть домой. Лицо все еще горело, а в ушах звучали слова, которых никто из моего общества никогда не позволял себе произносить. Перед глазами вдруг встало четко обрисованное отсветами огня красивое лицо Яна Казимира. Я решила, что больше никогда не пойду на лыжах в ту сторону и дала себе зарок никогда больше не встречаться с моим спасителем.

[1] Так проходит земная слава (лат.)

[2]Крымская война (1853-1856 гг.)

[3]Польское восстание 1830-1831 гг.

Внутри дождя

Вскоре после того, как закончилось наше странное собрание, нам велели расходиться по местам дислокации. Павел уже – пожалуй, слишком – привычно подхватил мои сумки и бодро возвестил о том, что нам троим нужно следовать за ним. Музей – достаточно большое двухэтажное кирпичное здание, когда-то, скорее всего, служившее флигелем для владельцев состоятельного дома, сразу как-то расположил нас к себе. Хотя бы потому, что нас вышли встречать, чему я удивилась, хотя это было вполне логично. На крыльце с тремя высокими ступенями, держась за витые кованые перила, стояла высокая молодая женщина, точный возраст которой было сложно определить. Она была явно старше нас, лет на пятнадцать – не меньше. Она так поразила меня своей какой-то совсем не здешней красотой: смоляными волосами и темными глазами с длинными ресницами, а еще длинным темным платьем в красный цветочек – что я даже не сразу заметила трость в ее правой руке. Женщина, явно знавшая нашего нового друга Павла уже довольно давно, приветливо улыбнулась, махнула ему изящной рукой и, осторожно, словно впервые в жизни, шагнула навстречу, с сильным стуком ткнув тростью прямо в одну из каменных ступеней крыльца. Я поняла, что она, скорее всего, директор музея, который на все время практики станет нашим общим обиталищем.

– Ангелина Николаевна! – Паша быстро подошел к ней и, как мне показалось, помог удержать равновесие. В голове сразу, в долю секунды мелькнуло несколько вопросов: почему Ангелина Николаевна вынуждена ходить с тростью, как давно она с ней ходит и почему она так необычно выглядит? Ответить самой себе я могла только на второй вопрос, и было ясно, что с тростью директриса музея ходит уже давно, иначе Паша не отреагировал бы так быстро, ведь знают друг друга они уже не один год.

– Эээ… Поля… – успела прошептать мне Ира перед тем, как директриса, радостно раскинув руки, обратилась к нам. О чем хотела спросить подруга, я поняла и без продолжения – её явно посетили те же самые мысли, что и меня. Дима же просто стоял и попеременно глазел то на нас, то на Ангелину Николаевну.