Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 8)

– Проходите скорее! – директриса продолжала нам улыбаться. Мы поднялись на крыльцо, я успела оглядеть веранду и еще больше укрепилась во мнении о том, что это был как минимум флигель каких-то местных богачей. А может быть, не флигель, а летний дом, – было видно, что каменное крыльцо, маленький портик и дистиль новее, чем всё остальное. Может статься, что раньше домик вообще был деревянным, а потом, в какие-нибудь двадцатые годы, когда социалистическое отечество отчаянно нуждалось в переводе всего что можно под хозяйственные нужды, чтобы не сносить, его обложили половиной кирпича, после чего благополучно попытались забыть о его буржуйском прошлом. Впрочем, оно всё равно выглядывало наружу, – как это часто бывает, тайное рано или поздно становится явным. Я наивно понадеялась на то, что последние хозяева этого дома не были убиты прямо на том месте, где я стояла, в кровавом 1918 или 1920 году (между ними в наших краях были белые, которые опасности для среднестатистического барина не представляли), но уверенности в том, что восемьдесят лет назад на этом крыльце не расстреляли какого-нибудь старого купца, было мало. Мои мысли, очевидно, выбрали этот день для своих странных плясок, и я в долю секунды представила себе картину, которая могла развернуться прямо здесь. Благо, что позади меня, Иры и Димы хоть и медленно, но шли Павел с нашей новой знакомой, пропустившие нас вперед, а значит, задержаться в своих фантазиях у меня попросту бы не получилось. Дождь в последний раз за сегодняшний такой долгий день прошелестел у меня за спиной, обещая скорый отдых.

Как только я шагнула внутрь, мне показалось, будто дом покачнулся, вздохнул и задышал на меня приятной прохладой своего полумрака. Уже с порога стало ясно, что здесь попытались сохранить как можно больше от старины. Конечно, не зная, как дом выглядел изначально, я не могла сказать, что именно тут осталось от его прежней – самой первой – жизни, но в зале, который когда-то являл собой что-то вроде гостиной, всё выглядело так, будто мы попали в одну из книг испытавшего на себе наши холодные зимы Достоевского.

– Ну, давайте познакомимся, – Ангелина Николаевна, остановившись, оперлась на трость и по очереди протянула каждому из нас руку. Мы назвали свои имена, я оглядела нас всех, и мне стало стыдно и перед Ангелиной Николаевной, и перед первыми хозяевами дома, и почему-то перед Достоевским, хотя, будучи в наших краях, он явно выглядел не лучше. Но все-таки грязь на наших кедах солидности не добавляла. Пока я размышляла, стоит ли предложить вымыть пол, Ангелина Николаевна, словно читая мои мысли, сказала:

– Сейчас главное – расположиться! Музей наш повторяет интерьеры одного из флигелей усадьбы Кологривовых. Собственно, ее вы и приехали реставрировать.

Я удивленно воззрилась на Павла. Он пожал плечами и улыбнулся:

– Ну, просто мы обходили с другой стороны. А если выглянуть в окно вон из той комнаты – он указал налево, то вы увидите, что окно-то, собственно, выходит на правый торец большого дома – самой усадьбы. Да и из-за дождя сумерки наступили рано, и видимость уже так себе, вот вы и не заметили. Здесь почти все помещения обставлены так, как описано в старинных документах и потому может показаться, что мы находимся в жилом доме. Музей не совсем обычный. Правда, когда проходят какие-то специальные выставки, здесь ставят стеллажи и все остальное, что не мешает основной экспозиции.

– Конечно, большую часть вещей мы так и не нашли, – продолжила Ангелина Николаевна, постукивая по круглому черному камню, венчавшему ее трость, – но обычно в таких случаях музеи покупают аутентичные или похожие предметы на барахолках – так и получаются интерьеры. Но, Павел, не будем забалтывать ребят. Вы, я так понимаю, очень устали и не отказались бы от ужина. Работники столовой, что на углу улицы, снабдили нас припасами на целых два дня – меня заранее известили, что помимо Павла в этом году в музее будет еще пара человек. Не знаю, как там будет с провизией у тех, кто живет в школе, но от голода не умрут. По крайней мере, точно не от него, – она улыбнулась. Идите в пристройку, мойте руки – там уже всё готово.

Мы уже собрались было идти, но Паша остановился. А поскольку мы, находясь в положении гостей, как-то интуитивно не считали возможным делать хоть один шаг без него, то и мы, ожидая, когда он закончит разговор с Ангелиной Николаевной, остались на месте.

– Как тут дела? – тихо спросил Павел. Директриса пожала плечами и улыбнулась:

– Как и обычно. На днях привозили школьников, напугали их и уехали. Я всю экскурсию пыталась быть объективно-нейтральной, но учительница вещала свое.

– Я сначала схожу посмотреть, – сказал Паша, словно пропустив мимо ушей все предыдущие фразы. Мы с Ирой и Димой переглянулись – ребята, как и я, не понимали, о чем они говорят.

– Пойдемте со мной, – Паша махнул нам рукой, – всего минута. Я вам кое-что покажу, и будем ужинать.

Мы прошли за ним в следующую комнату мимо темного бархатного дивана, канделябров на стенах и деревянных полок с книгами до самого потолка. За нами, стараясь не стучать по полу тростью, сильно хромая, шла Ангелина Николаевна. Через пару секунд мы все оказались в комнате с длинными тяжелыми портьерами, узкой кроватью, иконами в красном углу, еще большим, чем предыдущей, количеством книг и массивным резным бюро, над которым на стене висел поколенный портрет молодой красивой девушки с длинными волосами – сверху почти черными и собранными в прическу, внизу – спускавшимися на плечи завитыми локонами, цвет которых переходил в необычный красновато-медный. То же было и с глазами – издали они казались карими, но стоило подойти поближе, как их цвет менялся на коричнево-красный. Я подумала о том, что у художника был дефицит красок, а ехать за новыми было далеко. Рот девушки был маленьким, а губы нельзя было назвать полными, однако, тонкими они не были, к тому же, создавалось впечатление, что всё то время, пока с нее писали портрет, она о чем-то думала, и оттого слегка сжала губы, добившись этакого эффекта Джоконды. У нее был прямой греческий нос и аккуратные темные брови дугой, а белые руки, сложенные на фоне темно-коричневого платья с пышным кринолином – и правда, как у Джоконды, достаточно сильно бросались в глаза. Из украшений на ней были серьги с овальными жемчужинами и жемчужное же золотое кольцо. Надпись на маленькой черной табличке, сделанная золотыми буквами внизу, гласила, что на портрете изображена дочь полковника Николая Михайловича Кологривова – Софья Николаевна.

Я быстро перевела взгляд на Пашу и увидела, что он застыл перед портретом девушки с совершенно благоговейным взглядом. Мне показалось, что, если бы сейчас началось землетрясение, он бы не заметил его и так и простоял бы у ее портрета, пока дом не развалился.

– А это – портрет нашей местной знаменитости, – тихо сказала Ангелина Николаевна.

***

Весь день меня преследовало одно желание – лечь. Именно поэтому было так странно лежать в темной каморке, выделенной нам с Ирой, отчаянно пытаться уснуть, но к часу ночи так и не суметь это сделать. Я поворочалась на своей узкой кровати, протянула руку и дотронулась до Иры, которая как-то особенно громко засопела – от прикосновения подруга тут же затихла, издала звук, похожий на писк и отвернулась к стене.

После ужина (или позднего обеда) директриса провела нам короткую экскурсию по музею. Помогал ей Паша. Из разговоров я поняла, что работают тут еще две сотрудницы, но сейчас они все в отпусках, и Ангелина Николаевна, несмотря на «определенные трудности», как она назвала свою хромоту, вполне справляется одна. Да, впрочем, в июле в музее будет тишина – приедут, быть может, пару раз какие-нибудь туристы из города, а, в общем, месяц обещает быть достаточно спокойным.

Первая комната, которую нам показали после того, как мы едва выбрались из-за стола с животами, набитыми котлетами, пюре и заварными из местной кулинарии, была как раз той, в которой висел портрет красивой барышни. Уже тогда, когда мы впервые подошли к портрету, мне стало понятно, что именно об этой девушке, назвав ее «Черной Софьей» обмолвилась Оля из компании археологов. Вспомнился мне и убийственный взгляд, который бросил на нее Паша.

– Расцвет, скажем так, усадьбы, связан, безусловно, с периодом, когда его хозяином был Николай Михайлович Кологривов – отец этой девушки Софьи, – говорил Паша. Здесь устраивались благотворительные обеды и балы, салоны и даже научные чтения, поскольку сам Кологривов был очень образованным и ценил научные новшества. Конечно, многое здесь связано и со ссыльными поляками – в соседней комнате есть экспозиция, посвященная людям, которые находились здесь на житье.

– А что же дочь Кологривова – Софья? – вдруг спросил Дима, кивнув на портрет, – о ней есть какие-то свидетельства, кроме портрета? Мне кажется, многие интересуются ее судьбой.

– Есть, – как-то слишком медленно и загадочно проговорил Паша, поворачивая к нам, и я явственно услышала, как его голос задрожал, – однажды она пропала, и с тех пор ее больше никто не видел, – он спохватился, увидев наши ошарашенные лица и вдруг как-то порывисто и резко произнес, – Давайте пока лучше пойдем и поглядим на выставку про ссыльных. Там много интересных документов и фотографий.