Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 10)

– И что ты хочешь сделать? То есть, я поняла, конечно, что ты задумал найти доказательства того, что Софья никого не убивала, но как ты собираешься это сделать?

– Еще не знаю… да и не уверен, что хоть что-то получится, – еле слышно ответил он. – но когда пойму…ты поможешь мне?

Я кивнула и попыталась ободряюще улыбнуться ему:

– Но только при одном условии.

– Каком? – Паша наклонил голову и прищурился.

– Завтра прямо с утра ты расскажешь мне, Ире и Диме всё, что сам знаешь об этой истории. Мы сюда приехали, конечно, не тайны разгадывать, но если это придется делать, то всем вместе.

– По рукам, – он протянул мне ладонь. Я пожала ее – большую и крепкую, по сравнению с ней моя была совсем маленькой и тонкой. – Но с тебя не только эта история.

– А какая еще? – спросил он.

– Все, которые успеешь рассказать.

В одну секунду дождь вдруг снова припустил – еще сильнее, чем днем. Я даже не успела двинуться с места, а Паша уже снял с себя олимпийку, набросил ее на мою голову и плечи, схватил за руку, и мы, тихо смеясь, помчались в музей. Я чувствовала себя намного лучше, чем утром, плывя в неизвестность и непрекращающийся дождь. У меня появился еще один друг – и это было хорошее начало.

***

Он был старше меня на шесть лет. Когда мы познакомились, ему было двадцать четыре, и он уже окончил высшее общевойсковое командное училище в нашем городе, был офицером и, конечно, привлекал к себе не только мое внимание – это мне было известно, но за небольшой период нашего знакомства я никогда не пыталась сделать ничего, чтобы он понял, что именно я чувствую. У меня было много таких возможностей, но как только наступал подходящий момент, я пугалась и замыкалась в себе. В то утро, когда мы познакомились – это было больше двух лет назад, в конце апреля, и я училась на первом курсе – я сломя голову бежала на зачет со своего личного незапланированного пленэра с длинным тубусом за спиной. Ночью перед зачетом я вспомнила о том, что у меня не хватает одного наброска – здания заброшенной ткацкой фабрики начала века в стиле модерн – и потому, едва солнце встало, даже не разбудив Иру, я побежала рисовать. Работала я всегда тщательно, а оттого иногда дольше, чем нужно и потому, закончив рисунок, поняла, что еще немного – и зачет начнется без меня. Злить преподавательницу мне не хотелось, и я полетела в университет, даже толком не глядя прямо перед собой. В конце концов, я запнулась о бордюр, упала и сильно ушиблась, а мой бедный тубус описал в воздухе совершенно невообразимую дугу и спустя пару секунд явил миру все плоды моих стараний последних месяцев. Под дождь из рисунков, как я уже потом поняла, попал высокий молодой человек в военной форме. Положив свою папку (должно быть, с документами) прямо на брусчатку, он посмотрел на меня и спросил:

– Вы в порядке?

Я кивнула, смотря в его обеспокоенные серо-голубые глаза. Он собирался, видимо, подойти ко мне, но ветер стал уносить наброски, и он сразу же кинулся их собирать – все до единого, пока я сидела на том самом бордюре и рассматривала его – русые волосы, руки, форму, фуражку, начищенные ботинки. Преподаватели по живописи многое бы отдали ради того, чтобы заполучить такого натурщика, но чаще всего к нам заглядывали люди, мягко говоря, «за 60» и сильно потрепанные жизнью.

– Ну, вот, все ваши шедевры на месте, – сказал он, подходя ко мне и чуть наклоняясь, чтобы подать мне руку, – можете встать?

Когда я уже твердо стояла на ногах, он представился Михаилом, потом поймал для меня такси – старую пятерку баклажанового цвета. Я сопротивлялась, понимая, что у меня, как обычно, нет денег, но мои опасения были напрасными, потому что он же и оплатил поездку. Кроме того, он поехал со мной – тогда все прекрасно знали, что садиться в такси может быть так же опасно, как гулять в «неправильном районе» или идти по лесополосе ночью – машину мог вести какой-нибудь странный «бомбила», с которым было в лучшем случае неприятно связываться одинокой девушке.

Зачет я тогда сдала, и с тех самых пор как-то совсем уж подозрительно часто начала встречать его неподалеку от университета.

Мы так и не стали парой в прямом смысле этого слова, но, уже увидев его в первый раз, я поняла, что во мне поселилось чувство, которого я прежде никогда не знала, хотя всё то время, что мы провели вместе – всего несколько месяцев с апреля по середину августа, мы общались лишь как хорошие друзья. Многие говорят, что пока ты не узнал человека, это еще не любовь, а влюбленность, но мне казалось, что я знаю его всю свою жизнь. Мне казалось, я знаю, что скрывалось там, в глубине этих серо-голубых глаз, но единственное, что было скрыто от меня завесой тумана – это его мысли обо мне. И, конечно, будущее, которое его ждало.

В тот год летом я не поехала домой, оставшись подрабатывать в одной только что открывшейся студии живописи для взрослых и сама себе боясь признаться в том, что остаюсь из-за него. Я видела, что он уже которую неделю пытается мне что-то сказать, да и сама понимала, что мои попытки убежать от этих слов выглядят странно и глупо. Взгляды говорили лучше, чем слова, но большую часть всех событий в нашей жизни так или иначе делает реальными именно слово. Оно, как известно, было в начале всего.

В середине августа мы, как то часто бывало, встретились и пошли в кино, попав на какой-то ужастик. Потом сидели в парке – едва ли не единственном нормальном месте для детских развлечений летом, где все было как всегда: скрипели аттракционы, продавали блестящие флюгеры и шарики, пластиковые колечки и сахарную вату, дети тянули родителей к лоткам с мороженым, к длинным розовым связкам жвачек «Барби» с наклейками внутри, группа школьников пересчитывала пульки в тире. Я, стыдясь своего страха и несмелости, старательно отводила взгляд, смотрела на подол своего пестрого платья, поправляла клипсы в виде черной розы и делала вид, что смотрю на начинающее гореть в собственных алых лучах августовское солнце. Он сидел рядом, и отчаянно пытался поймать мой взгляд. И я видела это, но ничего не могла поделать со своей нерешительностью.

– Полина, – тихо сказал он, осторожно касаясь моей руки, – я хочу тебе кое-что сказать.

– Сейчас? – дрожа и все так же боясь поглядеть на него, спросила я.

– Послезавтра я уеду на месяц, – его голос стал чуть громче, я повернулась и посмотрела на него, – через месяц я смогу сказать?

– Да, – я с облегчением выдохнула и кивнула, – через месяц сможешь.

Я плохо помню, как один из его друзей, бледнея, говорил мне о том, что его больше нет. Я стояла на крыльце университета, и холодный камень ступеней уходил у меня из-под ног. Если бы не Дима и Ира, я бы так и осталась лежать на крыльце навсегда.

Перед тем, как уснуть, я всегда вспоминала всё от начала до конца. Наверное, моя память защищала рассудок, как могла, и в девяносто девяти случаях из ста я бессильно засыпала в тот момент, когда почему-то всегда со стороны – словно душа отделилась от тела – видела себя стоящей на крыльце. И лишь в одном случае я все так же со стороны видела себя стоящей в толпе тех, кто прощался с ним.

Вот и в первую ночь в краеведческом музее вышло точно так же. Я не выспалась, но чувствовала себя бодро – так бывает, когда проспишь совсем мало, и нужно рано вставать – потом весь день держишься на адреналине, силе воли, упрямстве или на чем-то еще. Ира говорит, что у сна есть фазы – она вычитала в какой-то газете (конечно, сделала вырезку, чтобы потом хранить ее в черной книге под названием «Энциклопедия быта» с сундучком на обложке), что если вписываться в эти фазы, то можно чувствовать себя хорошо, даже если спишь гораздо меньше положенных восьми часов. Так, мол, чуть ли не Петр Великий делал (надо бы у Паши об этом спросить). И теперь – не всегда успешно – она применяла это на практике: спала либо по полтора, либо по три, либо по четыре с половиной часа. Во время сессии больше никак не удавалось.

В семь часов утра я уже стояла у окна и пыталась разглядеть на небе просвет, но его так и не было – просто темно-серый перешел в светло-серый, строения и деревья выступили из тени и стали объемнее и реальнее – как на рисунке после отмывки акварели. В нашей комнате было немного зябко, и, стоя у окна, положив руки на холодный в облупившейся белой краске узкий подоконник, я всё думала: можно ли было всё исправить?

***

– Слава Богу, избавились от этнографов, от них уже голова гудит, – Паша подошел ко мне, Ире и Диме, сел рядом и положил на выкрашенную до тошноты знакомым ярко-голубым цветом парту пачку листов. До этого мы внимательно вглядывались в копию плана господского дома, которую нам заботливо предоставил геодезист.

– Легче от этого не стало, – уныло сказал Дима, скользя взглядом по большому листу, на котором проступали очертания комнат и коридоров, – может, Копанов хоть бы на них отвлекся – они же всё время мешают, а так он нам притащил этот план, и я уже чувствую, что сейчас пойдут обмеры. А я обмеры ненавижу.

– Ты улавливаешь, Поля? – усмехнувшись, Ира ткнула меня локтем в бок, – Дима вывел причинно-следственную связь: геодезист – обмеры. Я восхищена. Так и до сдачи конструкций доползем.

– Не смешно, – Дима уткнулся своим длинным носом в план дома и замолчал.