Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 12)

***

– А вот и Николаева подтянулась, собственной персоной.

Мы вошли в дом. Первое, что бросилось мне в глаза – это то, что в нем было ошеломляюще пусто. Конечно, так казалось из-за того, что мы сразу же попали в просторный холл с высокими потолками – не в два света, но явно выше, чем в нашем общежитии. Потом я пригляделась и увидела в конце холла стремянки, леса, ведра и лежащие по углам строительные материалы. В конце холла был виден дверной проем, за которым туда и обратно сновали силуэты и тени – кажется, рабочих. Я мысленно настроилась на то, что иногда эти таинственные тени будут совсем не таинственно материться.

Краска на стенах в холле шла трещинами, обоев не было совсем – да и я, пока толком не изучив фотографий дома в спокойной обстановке, не могла вспомнить, были ли они там вообще. Сами стены были палевого цвета, в одном из углов я разглядела печь с убитыми напрочь изразцами, на полу – кое-где приподнятые доски и мусор.

«Ну, хоть метлахскую плитку не испортим», – пронеслось у меня в голове.

Высокая и сохранившая остатки былой стройности фигура Хвостова, как ни странно, затмевала собой грузного Копанова. Глаза у него были странно светлые и резко выделялись на фоне достаточно смуглого лица и внешние их уголки тоже очень странно смотрели вниз, придавая его лицу такой вид, будто он думает обо всех проблемах мира сразу. Хвостову было лет шестьдесят, и он со своими этими печально опущенными уголками слишком светлых глаз походил на какого-то восточного эмира из старинных книг.

Он слегка раскинул руки в приветственном жесте, но на лице его, вечно задумчивом, при этом не дрогнул ни один мускул:

– Похвально, похвально, Николаева, что вы вместе с Никоновой и…эм…

– Лебедевым, – с услужливым видом подсказала Ира. Дима, стоявший чуть позади, театрально закатил глаза.

– Похвально, что вы втроем решили, так сказать, приобщиться к настоящей работе, тогда как ваши товарищи-одногруппники выбрали для себя путь наименьшего сопротивления.

Мы втроем переглянулись. Хвостов имел в виду оставшихся десять человек из нашей группы, которые выбрали практику в каких-то архитектурных бюро города и области. Это действительно было намного легче. Даже если бы эти бюро занимались реставрацией зданий, студентам мало кто доверил бы настоящую работу.

– Эм, спасибо, – я замялась и не знала, что говорить. Рядом с Хвостовым мне всегда было некомфортно, он вызывал у меня странное ощущение, казалось, будто он исподтишка следит за всеми и изучает наши повадки, хотя это, конечно, было не так. Ира объясняла мои ощущения излишней мнительностью и предубеждением.

– У вас разве есть новенький? – Хвостов вдруг будто впервые обратил свое внимание на Павла, но я почти сразу заметила, что он его разглядывает. – Молодой человек, вы к нам откуда-то перевелись? Я вас что-то не припомню у себя на лекциях и на экзамене.

– Нет, я… простите, как ваше имя-отчество?

– Денис Игнатьевич, – Хвостов кивнул, добродушно улыбнулся и протянул Паше руку. Тот пожал ее в ответ.

– Павел Захарьин, но я не архитектор, а историк. Должно быть, вы знаете, что наши ребята тоже приехали сюда. По крайней мере, археологов во дворе уже видели.

– Да-да, знаком, – закивал он, – и что, Павел Захарьин, ты будешь вместе с археологами безносые статуи раскапывать? – он улыбнулся еще шире, обнажив два ряда удивительно белоснежных зубов.

– Да нет, – Паша пожал плечами, – я как раз здесь без каких-либо особых обязанностей, на общественных началах, можно сказать. Практики у меня в этом году нет, я просто интересуюсь историей этой усадьбы и ее хозяев, а потому вызвался помогать ребятам.

– Похвально, похвально, – вдруг задумавшись, повторил Хвостов, – раствор там какой сделать, принести – унести – и то верно. – мне показалось, что он придирчиво оглядывал высокую фигуру Павла, словно оценивая, насколько он силен, чтобы таскать ведра. – А то ведь у нас как на архитектурном в последние годы? Были парни – да все вышли!

Насчет Паши я не сомневалась, и хотела это сказать, а потом вдруг увидела, что Дима слегка покосился на Хвостова, но промолчал. Я открыла было рот, но Ира в который раз ткнула меня локтем в бок.

Дениса Игнатьевича, кажется, ничего в обстановке не смущало. За дверным проемом, там, где, как я думала, были сейчас рабочие, послышался грохот, и Хвостов моментально навострил уши и повернулся туда.

– Всё нормально, наверное, стремянку уронили, – он снова улыбнулся, а потом вдруг уставился своими бледными глазами на меня:

– Ну что, Микеланджело? – вдруг провозгласил он, – тебе спецзадание. Командуешь своей бригадой из троих человек – чтоб за три недели фасад был свеж, будто только вчера мимо ссыльные поляки проезжали.

– А почему Микеланджело? – я не отводила взгляда, а Хвостов улыбался все шире и шире. Я хотела еще спросить о поляках, но вовремя закрыла рот.

– Потому что, – он вдруг поднял указательный палец вверх. Все мы, как по команде, посмотрели на выбеленный, но покрытый во многих местах пятнами потолок и увидели, что посередине сквозь белила проступают очертания большой розетки – элементов, которые были на ней нарисованы, я не смогла разглядеть. Лепнина была незамысловатой – можно было сказать, что ее почти не было, зато по углам тоже проступали остатки рисунков.

– Было бы отлично, если бы ты, Николаева, справилась вот с этим. Но это только в том случае, если те парни, – он кивнул в ту сторону, где пару минут назад упала стремянка, – разделаются с домом на пару недель. Внутри пока всем занимаются они – вам я строго не советую шляться по дому без дела – только если ради образовательных целей.

– А что с домом не так? – не выдержал Паша. Я вдруг почувствовала, как он тайком слегка сжал мое запястье и тут же его отпустил.

– Да всё с ним так, ну кроме этих историй о бывших хозяевах, – махнул рукой Хвостов, – просто без дела не крутитесь – мешать рабочим не нужно. Они ребята простые, делают свое дело – и ладно.

– Но нам выдали план дома, и я архитектор, а не живописец, – я изначально знала, что внутри мы вряд ли дойдем до серьезных работ, и всё же мне, как обычно, было нужно больше всех, когда дело касалось хоть какой-то практики.

– Ну выдали и выдали. Надо будет, привлечем вас. А что до потолка – ну, Микеланджело тоже говорил, что он скульптор – и что? Расписал же. – Хвостов вновь улыбнулся. Я зачем-то снова посмотрела на потолок, пытаясь прикинуть, можно ли заработать проблемы со спиной и глазами при таких масштабах работы.

– Ну что затихли, испугались? – усмехнулся Денис Игнатьевич, – Николаева, что стоишь? Веди бригаду на объект!

***

– Тоже мне нашел Бартоломео Растрелли.

Мы стояли напротив дома, теперь уже медленно и с толком осматривая фронт работ.

– Надо обмеры и эскизы сделать, – сказала Ира. Еще не мешало бы отфотографировать, но даже если бы и был фотоаппарат, проявляют ли здесь фотокарточки – вот вопрос. Паш, ты что-нибудь об этом знаешь? Не первый ведь год здесь.

– Проявляют, но это нам и не нужно, – Паша улыбнулся, – у меня в музее полароид есть, в сумке лежит. Не взял с собой – думал, сегодня не будет нужен.

– Отлично, – я потерла ладони, – ну что, Дима, тащи тахеометр.

***

С обмерами мы провозились до сумерек – а они из-за непрекращающегося дождя наступили рано. Работали на удивление слаженно и быстро, причем, только начав, увидели, что в оконном проеме за разбитым стеклом застыл Хвостов, следивший своими прозрачными глазами за нашими движениями, и как-то притихли и почти не говорили о чем-то, кроме главного занятия. Диме пришлось с первых же секунд повиноваться Ире, он бегал то к одному углу дома, то к другому.

– Чего он на нас так смотрел? – спросил меня Паша, увидев, что Хвостов отошел от окна и принялся за что-то распекать рабочих. Я бросила взгляд на окно и щелкнула кнопкой рулетки – она резко свернулась. Должно быть, я в тот момент выглядела эффектно.

– Да ты не обращай внимания – он вечно такой. Ходит все время, вынюхивает что-то, следит за всеми – просто очень любит, чтобы всё было под его контролем. Ты же видел, что он даже геодезиста нашего так собой затмил, что слова сказать не дал. Он довольно известный в городе архитектор и…как бы сказать…любит собственную значимость.

– Неужели он вам так не доверяет? Вроде, уже не первый курс.

– Думаю, что выслуживается перед серьезными людьми. Копанов же вчера говорил, что проект оплатил какой-то бизнесмен, кажется.

– Ага, знаем мы этих бизнесменов. Очередной браток в малиновом пиджаке и с цепью.

– Да ладно тебе, – я пожала плечами, – может, какой-нибудь нормальный. Вот, здание хочет восстановить. Сознательный.

– Ты, Полина, пионеркой часом не была? Успела? – Паша рассмеялся.

– Не была – у нас в деревне, как перестройка грянула, как-то без особой охоты агитировали. Ну и мой дед маме запретил меня туда отдавать. А что?

– Да просто слова такие говоришь, – он улыбнулся, – «Сознательный!». Я вот тоже не был. А дед у тебя чего, из идейных врагов?

– Ну, вроде того. У него мать – мою прабабку репрессировали. Долго рассказывать. Честно – не знаю, как он с такими взглядами жил, да еще и работал…

Я отправила Пашу осмотреть ступени крыльца, сама же думала о том, что надо не забыть заставить его рассказать сегодня всё, что он знает о Софье. Несмотря на то, что за несколько часов работы я достаточно сильно устала, я всё еще думала о самом доме, и его хозяева настойчиво просились в мысли.