Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 5)
– Можно, – преподавательница кивнула, – ребята, здесь есть душ и раздевалки. Спать будете в спортивном зале, он разделен перегородкой. Пока, пожалуй, вымойтесь и переоденьтесь в сухую одежду, а потом пойдем в столовую на соседней улице и поедим. Вопрос с организацией вашего систематического питания будет окончательно решен завтра.
– Не вздумай проболтаться, что ты умеешь готовить, – шепнула я Диме, – иначе тебя поставят варить на всю эту ораву, а мы с Ирой опять будем всю практику делать все без тебя.
– Точно, Поля права, – с совершенно безумным взглядом зашептала Ира, схватив Диму за руку и сжав его ладонь.
Дима попытался что-то возразить, чтобы отстоять право хотя бы здесь заниматься любимым делом, но у него не получилось. У меня в голове мелькнула мысль, что они оба были бы прекрасной парой, но я решила, что никогда не скажу этого вслух.
*Перевод С. Лихачевой
Altera pars*
*Altera pars – другая сторона (лат.)
Однажды отец спросил меня, что я чувствую, глядя на тяжелое заснеженное небо – небо поздней осени, ничего общего с осенью не имеющей. Мой взгляд перелетал от неба – сизого и дымчатого, как шумящая легкими крыльями стая голубей, к земле, приготовленной ко временному, но кажущемуся вечным, сну.
Я ничего не ответила тогда – лишь пожала плечами, чувствуя, как отец смотрит мне в спину, а затем открывает чернильницу и опускает в нее пишущий конец пера. Длинное перо, вырванное из правого крыла гуся, удобное для нас – зеркальных леворучек, вываренное в щелочи и закаленное в горячем песке. Из-под пера отца всегда выходили тонкие витиеватые письма его полковым друзьям, сдобренные подробностями нашей жизни в далеком медвежьем углу.
Одно из окон огромного кабинета отца выходило на широкий тракт, стелившийся вдали черной дорожной лентой. День-деньской последние месяцы по нему цокали копытами тяжеловозные битюги, тащившие телеги, на которых сидели закутанные в платки ссыльные. Их скарб, казалось, грозился опрокинуть каждую вторую повозку, и отец, поглядывавший на улицу, приблизительно раз в полтора часа восклицал:
– Sic transit gloria mundi![1]
Кабинет освещался двенадцатью канделябрами, свечной жир застывал в бронзовых чашах, не касаясь столов, уставленных странными диковинками: то здесь, то там мелькали деревянные божки и католические святые, индейские маски с перьями и даже набор охотника на упырей, которых еще называли вампирами. Молодость мой отец, Николай Михайлович Кологривов, полковник лейб-гвардии Конно-гренадерского (бывшего драгунского) полка и блестящий военный переводчик, провел бурно, но в меру, поскольку все его авантюры имели свойство либо давать значимые плоды, либо просто не приносить неприятностей. Атлетически сложенный в юности, он не утратил своей общей стати и к шестидесяти годам, приобретя, разве что только седину в висках да сеть глубоких морщин.
– Вот приедет твой брат… – вздыхал он все те дни, что мы сидели вдвоем в его кабинете, глядя, как в нашу белесую заснеженную Сибирь въезжают со своим скарбом горстки ссыльных. – Дай Бог, к Рождеству бы приехал, а то ведь это сколько недель конным добираться надо.
Мой брат Иван – младший и единственный оставшийся в живых сын моих родителей, сначала учился в городе – в нашем кадетском корпусе, а по его окончании отправился на службу в Петербург. Как ни противились тому родители, потерявшие на прошлой войне[2]двоих сыновей – Александра и Николая – он все же уехал. Вслед за ним через несколько месяцев уехала и мать, давным-давно мечтавшая путешествовать и ныне присылавшая милые бесполезные, но интересные отцу, вещицы из своих постоянных странствий. Родившаяся в столице, она так и не ужилась с Сибирью: ни я, ни отец, готовые провести здесь всю жизнь, не понимали ее, она же, со своей стороны закономерно не понимала нас. Отец смирился с ее долгим, уже почти двухлетним отсутствием, говоря, что радуется за нее. В те дни, стоя у окна и глядя на то, как наше далекое северное село покрывается снегом, я уже знала, что она путешествует по Италии. Должно быть, было прекрасно иметь возможность увидеть древности и блеск этой страны вживую: Колизей, римские термы, Венецию и площадь святого Марка, в спокойствии, нарушаемом кокетливым шепотом и протяжными песнями гондольеров да плеском весел, проехать по узким каналам водного города, увидеть купол Брунеллески на соборе Санта-Мария-дель-Фьоре…
Отец обещал, что и я когда-нибудь тоже там побываю, но пока меня впереди ждала лишь непролазная белизна зимы и пара деревянных лыж.
***
Сибирская жизнь никогда не располагала к следованию тем правилам – возможно, и негласным – которые принимались за основу где-нибудь в столицах. Простота либо стремление к внешнему лоску, с которым сибиряк не знает, что делать – две самые распространенные крайности нашей холодной стороны. Однако ж, нельзя сказать, что я считаю эти черты плохими – напротив, я всегда считала, что сибиряк – едва ли не самый радушный в мире человек. Он отдает последнее, пускает в свой дом, готовый отогреть и проводить в незнакомое место, угрюмый с виду, но поющий и разговорчивый на поверку.
Впрочем, есть ли резон об этом долго говорить? Кто жил в Сибири, тот будет полностью согласен со мной.
Пару дней назад пришло письмо от брата – он должен был приехать домой в отпуск. Мы с отцом обрадовались и стали готовиться к его приезду, пожалуй, даже слишком уж увлекшись этой целью.
Я, обычно проводившая будни, сидя в отцовской библиотеке или напротив – в высоком березняке, отмахивая по нескольку верст за день на длинных деревянных лыжах, показывала прислуге, что и куда стоит унести, иногда вспоминая о вещах, которые нужно было освежить, достав из многочисленных кладовых. В свободные минуты, уже ближе к вечеру, когда небо синело ранней темнотой, сквозь которую еще пробивался далекий свет, я останавливалась у окна в кабинете отца и глядела на тракт, который постепенно пустел. Старый отцовский кучер Федот, рассказал нам о том, что услышал от знакомцев новости из большого губернского города в трех сотнях верст от нас: похоже, в ближайшие месяцы новые ссыльные больше не приедут.
Когда родители поселились здесь больше тридцати лет назад, дом, который они приобрели у одного из купцов, уже был не самым новым. В бумагах о нем было сказано, что построили его в третьей четверти XVIII века, когда город стал окружным, но уже начал утрачивать свое прежнее значение и положение – Государеву дорогу – или Великий тракт – незадолго до этого сместили южнее. Построил дом, изначально небольшой, а потом постепенно дополнявшийся пристройками, купец Иван Круглов, хваткий и умный, ведший торговлю солью и специями, имевший какие-то связи с заграничными торговцами. Отец часто показывал мне старинный, весь выцветший и почти рассыпающийся на глазах план дома. Кое-где, например, в той части рисунка, где на деле находилась моя спальня, план был прорисован и виден очень плохо. Отец часто задавался вопросом, нет ли в доме мест, о которых мы чего-то не знаем, однако, вопрос этот всегда был словно обращен куда-то в воздух. Я же слушала его и думала, что потайные комнаты – удел огромных таинственных замков, где-нибудь в Италии или Испании. У отца лежал экземпляр польской версии зловещего романа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе», из которого у меня хватило сил при помощи словаря перевести лишь одну главу. И после того все подобные высказывания отца о потайных комнатах почему-то прочно стали соотноситься у меня именно с этой книгой.
Наш дом – в общем-то, не слишком высокий, а более широкий, стоял в удобном месте – одна его сторона выходила на тот самый тракт, по которому в пору зимней Екатерининской ярмарки весело звенели бубенцы, а нынче проезжали угрюмые польские бунтовщики, другая же смотрела на Пореченск, от которого к дому вела широкая подъездная дорога. Из окна своей комнаты я видела стоящую в нагорной стороне города у спуска к реке высокую белую Успенскую церковь с совсем маленькими куполами и металлическими часами на колокольне. Церквей в городе было много, все они, большие и белые, стояли, протянувшись в линию, а между ними были дома, Базарная площадь, огороды, конюшни и лавки. Из окна спальни брата можно было лицезреть вдали лес, который только и ждал, чтобы я, наконец, надела лыжи и бежала по нему, размахивая палками, до самого края, где в конце недолгого дня садилось в густом закатном мареве солнце. А на другом краю леса было и небольшое озеро, кругом заросшее длинными стеблями рогоза.
Теперь же, благодаря рассказам нашего вездесущего старика Федота, который только притворялся, когда ему надо было, то слепым, то глухим, я знала, что за этим лесом в домах покрепче и избушках живут некоторые сосланные на житье поляки. Отец по молодости служил в гвардии, а в Пореченске был земским исправником, и в его ведение входила, в том числе, слежка за ссыльными, недопущение их непристойного поведения и предотвращение заговоров. Мне же было интересно, почему они оказались именно здесь, хотя, конечно, я знала про недавнее восстание в Польше. Но всякий сверчок знай свой шесток – отец запретил мне приближаться к их домам – и это, пожалуй, стало едва ли не единственным серьезным его запретом за последние годы.