Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 27)

– И я про то же. Обычно оно должно быть ну… сантиметров десять. А там все пятьдесят. Ну и ты же видел, что там сейчас сетки стоят?

– Ааа, вспомнил! Нас тоже второй курс пугал. Нам говорили, что туда свалился какой-то строитель, а потом якобы ребенок какого-то препода.

– Нам еще говорили, – замогильным голосом начала я, – что каждый год дух строителя ищет первокурсницу, которую потом сбросит в этот проем.

– А толку-то? – усмехнулся Паша, – там ведь сетки.

– Не знаю, – я пожала плечами, – а еще про черную лестницу, ну, в смысле вторую, которая закрыта… Говорят, по ней тоже не ходят из-за призрака того рабочего. На ней его будто бы кто-то видел, вот и закрыли ее. Я по ней ни разу не ходила.

– Я тоже, – задумчиво сказал Паша, – А этот призрак всё предусмотрел. Сбросил кого-то с одной лестницы, а появился на другой. Так сказать, занял территорию со всех сторон. Умно. Так что помирать в корпусе не стоит – там уже занято.

Истории подошли к концу, а мы как раз забрались на второй этаж. В доме была центрическая планировка – характерная для подобных домов того времени. Она занимала меня не так, как могла бы занять анфиладная, но все же смотреть было интересно. Я из профессионального интереса старалась заглядывать во все помещения, и вскоре стало понятно, что ситуация здесь была та же, что и на первом – было ясно, что с перекрытиями в доме почти всё в порядке, правда, в некоторых комнатах в потолках они все-таки были. Я заметила также, что над некоторыми дверьми были надломаны рамы и косяки, то же самое было с некоторыми из подоконников.

В какой-то момент мы остановились в коридоре посреди второго этажа, и я, осторожно тронув Пашу за руку, прошептала:

– Похоже, мы тут не первые, кто играет в Остапа Бендера и Кису Воробьянинова.

– Я вижу. Но это объяснимо. Здесь вполне могут быть клады, но мы-то ищем не их. Нам нужно сюда, – он указал налево, в одну из комнат, – здесь, судя по карте, была комната Софьи. Я всегда думал, что сначала нужно сюда, а потом, если ничего не будет, то в кабинет ее отца.

– На карте написано, что это ее комната? – спросила я. Он покачал головой.

– Так писали и рассказывали. Что труп той девушки нашли в комнате Софьи, а она выходила окнами на Успенскую церковь. Успенская церковь была там – в прошлом году наши археологи нашли фундамент, впрочем, это и по старым фотографиям легко было понять. В общем… это ее комната.

Я решила, что этим моментом он должен проникнуться один, и не стала заходить с ним. Со стороны было видно, что его странное желание оправдать Софью было продиктовано…чувствами? Чем отличаются чувства к человеку, умершему больше ста лет назад от тех, что мы испытываем к недавно покинувшим нас? Только количеством времени, прошедшего с того момента, как перестали биться их сердца? Тогда почему бы не любить того, кто умер давным-давно?

Глядя на Пашу, я вдруг поняла, что эта особенность историков – иногда влюбляться в предметы своих исследований, не такая уж странная. Сто или двести лет для истории – ничто. Год или два – тоже ничто, разве что, чуть большее, чем сотня лет.

Год или два…

В глазах предательски защипало, и перед мысленным взором вдруг встало видение, которое никогда-никогда не приходило ко мне днем. Я никогда не вспоминала его днем – только под покровом темноты. Я никогда не вызывала его на свет, потому что в дымке ночи и полусна он был будто бы живым, но день, казалось, должен был его развоплотить.

– Нет-нет, не уходи, – зашептала я и потрясла головой, все перед глазами заплясало. Я оперлась о стену и, наверное, так и сползла бы по ней, если бы не Паша. Он подхватил меня, мы вместе опустились на деревянный пол, он достал из кармана носовой платок и провел по моему лбу.

– Что с тобой? Кого ты звала?

Я не могла ответить и с пустым взглядом покачала головой.

– Его… нет в живых? – спросил Паша. Я кивнула и подумала о том, что, наверное, даже Ира не понимает меня так быстро и легко, как он, несмотря на то, что мы знаем друг друга всего четыре дня.

– Нам стоит всё проверить, пока они не вернулись, – хрипло прошептала я.

– Посиди так минуту, – Паша положил мою голову себе на плечо, – сделай глубокий вдох через нос, потом задержи дыхание на три секунды, и выдохни весь воздух ртом. И так несколько раз. Должно помочь.

И правда, помогло.

Я встала и постаралась сделать вид, что не было этой странной сцены, но мне все еще было неловко. Паша ходил туда-сюда, стараясь заглянуть везде, однако, в этой комнате тоже кто-то до нас что-то искал в дверных проемах и подоконниках. Значит, эти варианты отпадали. Я в очередной раз сдержалась и не стала высказывать догадки о том, что тут может вообще ничего не быть.

Кирпичная кладка почти во всех комнатах была открыта, и спальня Софьи не стала исключением – за дом, конечно, взялись основательно. Не было ни следа старых обоев или какой-то обивки – ничего. Я подумала о том, что в то время многие дома, если они были двухэтажными, строились немного по-другому – часто бывало так, что первый этаж был кирпичным или каменным, а вот второй – деревянным. Впрочем, земскому исправнику явно полагался по статусу самый добротный дом в городке, так что удивляться было нечему.

Я вдруг поняла, что Паша рассказал нам про недолгую историю существования здесь, в доме, музея научного атеизма. А что было после него? Я зада ему этот вопрос, и он, задумавшись, словно это могло как-то помочь ситуации, стал говорить:

– Да ничего толком не было, в том-то и дело. Закрыли этот музей – никто туда не ходил после случая с комиссаршей, и как-то просвещение крестьянства в религиозном, а точнее, в атеистическом плане затихло. Здесь вообще люди совершенно неподатливые в этом смысле оказались – и удивительно, конечно. Потом пытались тут открыть клуб. Стоит ли говорить, что и это дело не пошло. Это уже в тридцатые годы было.

– Почему я узнаю об этом только сейчас, интересно знать? – я вскинула бровь. Паша пожал плечами.

– Я думаю, вам комиссаршиных мозгов хватило. Ну да ладно. А это мне, кстати, знаешь, кто рассказывал? Прабабушка девочки пропавшей – Татьяна Ивановна. В общем, когда делали клуб, сюда приехали комсомольцы, и она среди них была. Она-то верующая, и подруга ее такая же была, а остальная компания – сама понимаешь. Ну а дело было второго августа – день Ильи Пророка. Не знаю, слышала ты или нет, какие приметы с ним связаны, но про запрет на купание точно должна была. И вот, отправили этих бедных комсомольцев сюда – убраться и поправить проводку, кто-то из парней там, вроде, электриком был. Всё сделали, а потом стали по дому блуждать, и вот, парни возьми да и найди в какой-то подсобке иконы и какие-то другие вещи, которые остались от музея. Татьяна им сделала замечание – чтобы ничего не трогали, но они развеселились. Один из них как раз нашел икону Ильи Пророка. Девушки их предостерегали, но было поздно – она точно не сказала, что они говорили, но как-то богохульствовали, это я запомнил.

– И что дальше? – осторожно спросила я, вспоминая, что Паша говорил про запрет на купание. По всем законам жанра парни должны были утонуть. Но случилось иное.

– Одному из них послышалось, что в какой-то из комнат что-то трещит, и они направились туда. А через несколько секунд девушки услышали крики, побежали туда, ну и… видела когда-нибудь сразу пятерых, убитых током? Я вот даже одного не видел. С тех пор здесь вообще не ступала нога человека. Добавь сюда загадочную историю Софьи, а еще то, что люди любят придумывать к историям несуществующие детали – и вот, здесь уже по ночам летают призраки в драных простынях, откуда-то звучит музыка, слышен плач, ну и, конечно, тот, кто осмелится здесь переночевать, ни за что не уйдет живым.

Паша замолчал, и мы на несколько секунд просто уставились друг на друга. За окнами слышался Ирин голос – она всё еще забалтывала строителей своими разговорами. Шума мотора или еще чего-то подобного не обнаружилось, – значит, Хвостов с бригадиром еще не приехали. Паша, задумчивый, стоял у одного из окон, опершись спиной на стену и сложив руки на груди и смотрел в противоположную стену. Я почему-то стала рассматривать его – он казался мне совершенно одиноким, хотя я считала, что немного понимаю его. Еще я подумала о том, что он довольно красив, и даже длинные – почти до плеч – волосы, правда, почти всегда собранные в хвост, ему шли и не нарушали стройную картину. У него были странного цвета глаза. На улице они всегда казались мне серыми – наверное, такими их делало бесконечно серое и плачущее дождем небо, но сейчас я вдруг заметила, что они отдают голубым цветом. В одном из приоткрытых окон отразилась я: волосы обычные – каштановые, собранные в хвост до талии, – пожалуй, слегка длиннее, чем нужно человеку с моей профессией, да еще и растрепанные, глаза большие, как у испуганного оленя – и цвета такого же. Бело-голубая олимпийка деда – он всучил мне ее, когда я после сессии приезжала домой на два дня до отъезда на практику.

– Бери, она теплая, ей сносу нет.

Я побоялась уточнить, скольких генсеков она пережила, и приняла столько щедрый дар без сопротивлений.

В общем-то, в остальном я была обычной и не особенно задумывалась над тем, на сколько моя внешность тянет по какой-нибудь там шкале. Когда-то мне говорили, что я красивая, но после того, как случилось то, что разделило мою жизнь на до и после, я с патологическим ужасом избегала любого проявления внимания от парней, общаясь только с однокурсниками, как с друзьями. Теперь вот появился Паша, но он тоже вел себя по-дружески, и самое главное, с ним было легко.