Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 28)

– Нам нужно двигаться дальше, – я вздрогнула, поняв, что задерживаться здесь нельзя – в любой момент может нагрянуть Хвостов, и если Ира сообразит, что ему можно сказать, чтобы занять на пару минут, то с Димой лучше вообще ни на что не надеяться.

– Если ты хочешь побыть здесь один, я…

– Нет, не хочу. Не выдержу. Это несправедливо, – он заговорил короткими, рублеными предложениями, словно к горлу подкатил комок, и он не мог выдавать более длинные фразы, потому что боялся расплакаться. – Я уверен, что она не убивала. Это мучит меня уже который год. Я не понимаю, что здесь произошло.

– Никто не понимает, – я пожала плечами, – но мы же договорились, что постараемся хоть что-нибудь найти.

– Ты можешь простучать стены? – осторожно спросил Паша, – я понимаю, что… – протянул он, видимо, вспоминая мой странный полуобморок.

– Я в порядке, – я улыбнулась и начала с левой стены от двери, – сейчас попробую.

Ситуация осложнялась тем, что у нас не было чего-нибудь вроде стремянки. Не так уж легко утверждать, что в стене нет тайника, простучав при этом лишь меньше половины ее высоты. Впрочем, если Софья что-то и прятала, вряд ли она держала в комнате раздвижную лестницу высотой под самый потолок.

Я двигалась вдоль и поперек стен так быстро, как могла, стучала и прислушивалась, нет ли где звона или звука пустоты или завывания ветра – такое тоже возможно, если существует тайник. Но ничего этого не было. Мне было жаль разочаровывать Пашу, но пришлось.

– Здесь крепкая и хорошая кладка в два кирпича. Прости, но тут я точно ничего не слышу. Было бы хорошо достать стремянку, быть может, в стенах выше что-то может быть, но… Здесь – ничего.

Он расстроился – это было видно, но с самого начала вероятность найти хоть что-нибудь вообще была низкой. Я все больше думала о том, какая это глупая затея.

– А может, в кабинет ее отца? – сказал Паша, – у нас еще минут десять, как мне кажется…

Мы выбрались из комнаты Софьи и направились вперед. Через одну комнату, согласно карте и данным Паши, был кабинет Николая Михайловича Кологривова. Когда-то в нем находилась его странная безумная коллекция мистических артефактов, от которых нам остались только фотографии, но всё равно было немного не по себе. Я вдруг подумала, что это странно для солидного мужчины его возраста и должности – собирать какие-то сомнительные вещицы с неясными происхождением и репутацией. Интересно, а его считали чудаком? Или до того, как он уехал, никто не знал о том, что он коллекционировал? С другой стороны, люди чего только не собирают. Одна моя соседка, к примеру, заставляла всех своих знакомых, друзей и родственников оставлять ей отпечатки своих ладоней на кусках гипса. Стоит ли говорить, что с больше частью из них она, в конце концов, перессорилась.

– В кабинете Кологривова было много книг, но в двадцатые их пустили на растопку каминов. Мне кажется, что люди, совершающие такое, навечно прокляты, они сразу попадают в ад. Я могу понять, когда ты умираешь и тебе просто нечем топить, но…

– Да уж, кошмар какой-то…

А вот в кабинете почему-то был хаос. Беспорядочно валялись какие-то доски, саморезы, стамески, молотки, напильники и прочее. Но ни подоконники, ни дверные косяки не были выворочены, как в большинстве предыдущих комнат. Создавалось ощущение, что здесь только собираются приступить к поискам какого-то гипотетического клада. Впрочем, это было вполне себе логично – можно ли осуждать нового владельца здания за то, что он желает найти в нем что-то ценное. Почему бы и не поискать, если есть такая возможность. У меня в деревне, например, были соседи – пара средних лет. Они въехали в один старый дом – невесть какие хоромы в виде обыкновенного пятистенка, однако, во время ремонта умудрились найти в стене чашу, сделанную из золота. Сама я этого всего не видела, потому что это, по рассказам соседей произошло лет десять-двенадцать назад, но кто знает, может, это было правдой?

– По идее, нужно смотреть подоконники, но трогать их нельзя, двери тоже – иначе увидят, что здесь кто-то был, – с сожалением отметил Павел, – как же быть?

Я задумалась. Сколько времени остается до того момента, как строители приступят к растерзанию гипотетических тайников? Сделают они это сегодня или завтра? Паша будто прочитал мои мысли:

– Боюсь, что времени мало, но как их опередить? Меня не интересуют золото и бриллианты – пусть их забирает кто угодно, если они тут есть. Но ты слышала, что говорил Хвостов.

– Половины не поняла, – отметила я, – кроме того, что мужик, который выкупил дом, хочет, чтобы… – я замолчала и посмотрела на Пашу.

– Чтобы любую мало-мальски важную находку тут же показали ему. – закончил он.

– Но если мы что-то найдем, получится, что мы это украли, – подытожила я.

– Да, – легко ответил Паша, – я в курсе.

– Тогда чего мы ждем? – спросила я и прислонилась ухом к стене, а Паша стал присматриваться к плинтусам, порогам и подоконникам. Но не успели мы осмотреть и половины комнаты, как за окном послышался шум мотора. Паша осторожно выглянул и кивнул мне:

– Надо сваливать.

Мы вышли из комнаты, стараясь не наделать шуму, пробежали вперед и вышли к лестнице, стараясь не свалиться с нее. Спускались осторожно, держась за руки. Я надеялась, что Ира как-нибудь заговорит и Хвостова с бригадиром, но медлить все равно было нельзя. Уже спустившись с лестницы, мы услышали, что голоса всё ближе и ближе к нам, я в панике вопросительно посмотрела Паше в глаза, а он тихо ответил мне:

– Окно.

Через секунду мы уже скрылись в одной из комнат первого этажа, чьи окна выходили не на сторону парадной лестницы и входа. Паша живо перемахнул преграду в виде высокого и очень широкого подоконника и, уверенно утвердившись на земле, протянул мне руки:

– Я держу, прыгай. Тут не высоко.

И я прыгнула, а он меня поймал.

***

Во дворе все так же одиноко горела лампочка – сегодня я легла на другую сторону раскладушки, и она светила мне в затылок. Это было даже хуже, чем свет прямо в глаза, но перелечь обратно мне было лень, вдобавок, я впала в странное, но уже довольно привычное для меня состояние дремоты, когда сознание не спит, но тело отказывается что-то делать. Например, встать и закрыть окно, если холодно.

Мне холодно не было, но зато что-то будто давило на голову и глаза, делая мир каким-то нереальным, будто просвечивающимся сквозь пелену или стеклянную витрину. Это было не в первый раз – иногда я ловила себя на мысли, что окружающая обстановка будто бы только разрешает мне смотреть на нее со стороны. Это состояние часто возвращалось, но я не знала, что с ним делать, и списывала все на стресс, связанный с учебой и…

Я снова стою на крыльце университетского корпуса. Ира и Дима снова хватают меня, чтобы я не упала. Без них я бы не пережила все это.

Если бы он был жив, что бы сейчас с нами было? Могли бы мы быть вместе, или тогда нам обоим просто так казалось?

В своей вязкой и неприятной полудреме я дернулась, будто упала с высокого бордюра, и от этого открыла глаза. От синтепоновой подушки болела шея. Мама терпеть такие не могла, и мы всегда спали на перьевых, но тут выбирать не приходилось. Сев на раскладушке, я нашарила на столе электронные часы со светящимися зелеными цифрами – на ночь я прикрывала их какой-то картонкой. Так всегда делала моя бабушка. Часы показывали половину второго – пора бы уже уснуть, потому что вставать через шесть часов, чтобы снова полдня дышать старой штукатуркой.

Я встала, надела олимпийку деда, натянула стоявшие у порога кроссовки и вышла на улицу. Только тогда я поняла, почему горела лампочка.

– Досуг для тех, кому за двадцать, – усмехнулся Паша. Было прохладно, но он вышел как-то совсем налегке: в шортах и расстегнутой кофте, надетой на голое тело. Он уже докурил и теперь вертел в руке затушенный бычок. Черные волосы на этот раз не были собраны в хвост и создавали ауру этакого романтического героя из какого-нибудь рыцарского романа.

– Жаль, не нашли ничего сегодня, – я неловко плюхнулась рядом с ним и стала рассматривать свои ноги в запыленных кроссовках, – когда теперь попробуем пробраться внутрь?

– Не знаю, – честно ответил он, – впрочем… слышала, что в столовке сегодня говорили? Завтра день поселка. Правда, не знаю, как они будут праздновать. Девчонку ведь так и не нашли.

– Да уж… – вздохнула я, – а не отменят?

– Вряд ли. И найдут ли девчонку… тоже вряд ли. Почему-то кажется так, – сказал он, повернувшись ко мне.

Под ногами тихо шелестела трава, потрескивание сверчков иногда прерывалось щебетом какой-то ночной птицы. Иногда налетал прохладный ветер, и тогда листья на деревьях вздрагивали, а Пашины волосы закрывали ему лицо. Он отбрасывал из назад и, смотря то на меня, то на небо, молчал. Так мы просидели еще несколько минут, пока я не спросила:

– Почему говорят, что история не терпит сослагательного наклонения?

– Терпеть не могу эту фразу, – он усмехнулся, – история – это и анализ в том числе. А как ты проанализируешь ситуацию без разных вариантов ее течения и исхода?

– Я думала об этом. И о том, что никто не может нам помешать в наших мыслях. О том, как что-то могло бы быть иначе.

– Ты любила его? – вдруг спросил он. Вопрос ударил меня, как молния бьет в дерево, расщепляя его на части.