Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 16)

Я снова, как и позавчера, встала у окна, взявшись за облупившийся подоконник. Во внутреннем дворе музея вдали тускло светилась та лампочка, под которой мы с Пашей позавчера вели беседу, сидя на бревне. В голове пронеслось имя жениха Софьи.

– Михаил… – тихо сказала я. – Интересно, хотела ли она замуж? И каким он был? А каким был ты? Я даже не успела узнать.

Ира зашевелилась во сне, я слегка вздрогнула и, кинув еще один взгляд на улицу, отправилась спать. Тусклый свет уличной лампочки у стены покачнулся, слегка задрожал и на миг почти погас, так, будто его на мгновение заслонила чья-то тень, а из оконной рамы раздался чуть слышный свист ночного ветра.

Птица под стеклянным колпаком

Оправдываться перед заботливым родителем за свое позднее возвращение (между прочим, без лыж!) мне не пришлось – когда я, красная и запыхавшаяся, добралась до дома, уже совершенно стемнело, но отца дома не было – очевидно, он все же задержался в своей конторе. Зато неожиданно получила нагоняй от Федота – у старика именно в тот вечер обострились и слух, и зрение, и он разохотился меня повоспитывать. С памятью, впрочем, у него всегда было всё хорошо.

– Где это вы, барышня, запропастились?! – возопил он, увидев, как я пытаюсь проскользнуть в дом незамеченной. На миг я ощутила себя ночным татем или каким-то еще неуместным созданием, которое пробирается в чужой дом и беспокоит честных людей. Словом, совершить проникновение в собственное жилище, не привлекая к себе внимание, было решительно невозможно, потому как Федот расположился аккурат у главного входа в ворота.

Завидев его, я первым делом подумала, что отец уже вернулся – иначе бы зачем Федот стоял тут с санями – и уже приготовилась выслушать продолжение сего – отчасти – заслуженного выговора. Однако же, кучер, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Батюшка ваш, храни его Господь, всё задерживается у себя, в конторе-с. Приказал никак не раньше полуночи за ним ехать. Так и где же вы были-с, барышня?

– Ох, ты и не представляешь, Федот! – я всплеснула руками, силясь за те две секунды, что переводила дух, выдумать хоть сколько-нибудь правдивую историю о моих несносных похождениях. Такой, которая сошла бы только для Федота, явно было недостаточно, ведь отец узнает о позднем возвращении именно от него, и потому я решила не выдумывать ничего слишком сложного. Заблудиться в лесу, который знала, я не могла. Об опасностях и приключениях, и уж тем более о том, что моя нога, одетая в чулок, предстала пред ясным взором ссыльного доктора-мятежника, и говорить было нечего. Ответ пришел сам собой, совсем неожиданно и был слишком уж простым.

– Я ходила в лес на лыжах, – начала я. Нужно было держаться как можно ближе к правдивой истории, старательно вымарывая из нее лишь Яна Казимира. Оставалось надеяться на то, что самонадеянный светило медицины никогда не встретится с отцом и не разговорится с ним обо мне. – Долго гуляла, а ты ведь знаешь, с каким трудом надо прокладывать лыжню. Конечно, надо было взять кого-то с собой – Варю или Татьяну, но отвлекать их мне не хотелось. К тому же, день был чудесный. Словом, я долго бродила по лесу на лыжах, пока не поняла, что начинает темнеть. Тогда уж я спохватилась, собралась возвращаться, а темнело так быстро, что я заторопилась. Тут как-то всё в один миг случилось: и ворон закаркал в ветвях, и я споткнулась, лыжа свалилась с меня, а нога и вовсе под снегом оказалась. Пока я пыталась обратно встать на лыжу, неудачно наступила на нее – словом, она сломалась. Так я и ковыляла по лесу, видишь, как утомилась. Так что, дорогой Федот, пусти уж меня домой, пока я не простудилась. Тогда уж от отца не только мне попадет.

Уже лежа в теплой постели, где под периной таилась заботливо отправленная туда Татьяной круглая медная грелка с длинной ручкой, я силилась начать думать о превратностях судьбы, но горничные никак не желали оставлять меня одну. Сначала Варя принесла поднос с едой, справедливо решив, что я голодна. Конечно, есть прямо в постели было не слишком-то хорошо, но обе сестрицы почему-то решили, что со мной нужно обращаться, как с уже простудившейся, и никак не хотели слушать отговорок. Варя накормила меня какой-то раскольничьей[1] плоской и широкой лапшой, сваренной на гусином жиру и чрезвычайно вкусной. Она предложила мне вкусить и чиненых кишок, но я отказалась, чувствуя, что достаточно с меня на ночь и гусиного жира. Варя, которая, собственно, и занималась у нас готовкой, была чрезвычайно горда тем, что у нее в обиходе имелась московская книга с красивым названием «Новейшая опытная искусная экономка, стряпуха и постная повариха». Книга, в противовес своему названию, была не новейшей – ей было больше тридцати лет, но, судя по тому, как Варя готовила, сами рецепты были и вправду недурны. Я заглядывала в книгу несколько раз, и у меня вызывало недоумение то, как выглядело ее содержание: «Бульон варить», «Гуся чинить и жарить», «Карпов варить», – гласило оно. Казалось бы, должно быть написано «кишки чинить», но нет – кишки выбивались из ряда и были просто «кишками чинеными».

После супа с раскольничьей лапшой я уже готова была уснуть, дабы избежать разговора с и без того уставшим от своих дел и забот отцом, но стоило только уйти Варваре, как пришла Татьяна. Сквозь подступающий сон я не слишком-то их отличала – так они были похожи своими вьющимися рыжими волосами и веснушками, но у Татьяны голос был чуть погрубее, и ясно было, что это она. Девица принесла мне рюмку малинового вина с какими-то сладко пахнущими травами. Я была готова выпить что угодно, лишь бы этот странный день наконец-то завершился отдыхом, но вино оказало на меня странное воздействие – мое тело погрузилось в теплые волны наступающего сна, а вот разум никак не засыпал. Вернее, это теперь мне так кажется, но я помню, что на меня наплывали странные видения. Вот я снова иду по лесу. Из-за высоченных деревьев выглядывают два зеленых глаза. Кошачьих ли? Они становятся больше, все растут и растут, и в конце концов заполняют собой всё пространство. Вот я поворачиваюсь и хочу убежать, но с другой стороны вижу уже знакомый силуэт. Ян Казимир идет мне навстречу, и на его красивом лице тоже зеленые глаза. Он приближается, и глаза почему-то вспыхивают красным огнем, а вдали начинает завывать ветер. Или это воют волки, далеко-далеко, в сотне верст выше по карте, в темной заснеженной тайге?

***

Утром я застала отца уже собранным – позавтракав, не дождавшись меня, он направлялся в свою неизменную контору.

– Вчера пришло письмо – приказывают посчитать и составить списки всех ссыльных, которые ведут праздную жизнь – ровно ничего не делают, чаще это, правда, случается по деревням. Это городские жандармы говорят – и я готов поклясться, что многое из сказанного так и есть. Всего ссыльных только в нашем городе более двух сотен душ, а в округе – более четырех сотен. Много из них, справедливости ради, ведут себя тихо и вполне умеренно. По большей части, это те, кто сослан административным, а не судебных порядком на жительство и поселение и те, кто не лишен всех прав состояния или не лишен их вовсе… Ну, что ж… Стало быть, будем препоручать особо зарвавшихся крестьянам-старожилам – пусть перевоспитывают.

– И много таких нынче? – я очень хотела внести дополнения в еще не начавший составляться список отца. Первой фамилией там должна быть «Маховский». Уж его стоит на воспитание не то что крестьянам-старожилам – черту лысому передать!

– Ну, не то чтобы… – растерянно ответил отец. Выглядел он так, будто что-то забыл. Как выяснилось, и вправду было так.

– Ох, вспомнил. Слушай, Софьюшка, сделай-ка доброе дело. У моего артефакта – ведьминской кости – ни с того ни с сего подставка деревянная треснула, под которой эта кость лежит под стеклом. Так и все бы ничего, а ты ведь знаешь, узор на ней был красивый выжжен. Может, если Федот свозит тебя к стеклодуву, там найдется кто-нибудь, у кого кочережка есть для выжигания?

Отец был верен себе – с одной стороны, надо было составлять списки ссыльных, с другой – обязательно решить дела со своими артефактами. Я решила, что болтаться без подставки опасной кости никак нельзя – чего доброго, Варя с Татьяной не удержатся от искушения да попробуют стать невидимыми, и согласилась помочь. Однако, взяв в руки артефакт, накрытый пузатой стеклянной крышкой, я увидела, что трещина пошла не только по подставке, но и по стеклу. Это открытие заставило меня задуматься над тем, что же такого могло приключиться в кабинете отца. Кажется, он и сам не совсем понимал, откуда эти трещины, но раздумывать над этим ему утром было недосуг.

Через четверть часа Федот умчал отца в контору земского исправника, а еще через три четверти часа мы доехали до Базарной площади, которая, как и всегда, была заполнена народом. Через неделю начиналась ярмарка, куда съедутся торговцы маслом, жиром, мягкой рухлядью[2] и всем, что только можно продавать в наших краях, а пока все шли кто куда по своим неотложным делам или попросту шатались без дела – быть может, среди праздно шатающихся были и ссыльные, но их не так уж просто было узнать с первого взгляда. В конце площади возвышалась одна из нескольких наших белых церквей – Пятницкая, по правую сторону от нее громоздились каменные и деревянные дома и магазины. Сюда-то и привез меня Федот – аккурат к стеклодувной мастерской – довольно справного каменного дома с резными ставнями. У хозяина здесь трудились не только стеклодувы, но и резчики по дереву и прочие мастера, которые часто бывают так нужны. Федота я отпустила на вольные хлеба и сказала, что прогуляюсь по городу, на что он, ворча, заметил, что мне не следует оставаться одной после вчерашней прогулки.