Надежда Черкасская – Другая сторона стены (страница 18)

– Софья Кологривова, – сказала я, все еще любуясь ее необыкновенным лицом.

– Маргарита Мацевич, – с легким акцентом представилась она, подавая мне руку с длинными тонкими пальцами. Руки музыканта – это было ясно с первого взгляда. – Надеюсь, вы не испугались вида Анатолия. Он потерял одного из пациентов. С родами это бывает, но у него впервые, так ведь, Розанов?

Анатолий кивнул, все так же глядя на монету. Маргарита бросила на нее взгляд и, как мне показалось, слегка вздрогнула. Она уже успела показаться мне симпатичной или, во всяком случае, примечательной личностью, и я от души понадеялась, что она не станет вести себя как Ян Казимир.

– Он успокоится. – она слегка улыбнулась и, осторожно тронув его за рукав, сказала, – Не мне тебя утешать. Но всё пройдет, Розанов.

– И это тоже пройдет, – проговорил он, слегка подбросив монету в воздухе и снова пряча ее в карман. Я вдруг поняла, что эта вещица ему, кажется, очень дорога. Он в своей странной беседе то ли со мной, то ли с самим собой совершенно точно говорил о покойном государе Николае Павловиче. А может быть, говорил с ним?

– Я пришла от вашего отца. Живу я на Никольской улице, мой отец – земский исправник, – выпалила я и тут же подумала, что зря. Маргарита, однако, отнеслась к этому спокойно, лицо ее не дрогнуло, и никакой тени на нем я не заметила, но вдруг задумалась, почему вдруг мне так важно, что обо мне подумает ссыльная девушка. – Я отдала Якову Ивановичу вещицу моего отца, которая требует исправления или, скорее, создания новой, теперь уже копии. Но он сказал, что забыл дома свой инструмент – тонкую кочережку. Если вы ее принесете, я буду очень признательна.

– Странно, что вы пришли сами, – девушка совершенно искренне удивилась, – не стоило вам… Почему же отец не отправился за инструментом сам?

– Потому что он вывихнул ногу и теперь ему тяжело ходить, – я пожала плечами, думая, что она должна знать об этом, но оказалось, что ей эта история неизвестна. Должно быть, Мацевич повредил ногу уже в мастерской.

– Что ж, пан Якуб, кажется, нуждается во врачебной помощи, – Анатолий вдруг оживился, взяв в руки трубку, понял, что она погасла и решительно засобирался в сторону мастерской. – Гося, принесешь кочережку? Я провожу барышню к вашему отцу.

– Почисти трубку, пока она не забилась, – сказала ему Маргарита, – Я тоже пойду, – она бросила куда-то вдаль обеспокоенный взгляд. Мне нужна минута, чтобы собраться. И инструмент не забуду. Я вернусь очень скоро, подождите меня.

– Festina lente[5], – задумчиво сказал ей Анатолий.

– Tempori parce[6], – откликнулась она и исчезла в глубине дома.

***

Надо признать, что своего обещания Мацевичу вернуться через четверть часа я все-таки не сдержала, однако, сумела его удивить, явившись вместе с его дочерью и ее другом-доктором, который тут же кинулся к своему новому пациенту. Бледность как рукой сняло, и казалось, будто он совершенно оправился от того, что доводило его до отчаяния всего несколько минут назад. Быть может, он так любил свое дело, что любая помощь людям отвлекала его от всех невзгод, что случались на этом трудном и благородном пути.

Мы с Маргаритой не успели даже переглянуться, как ее отец уже был вполне себе здоров и шагал прямо, как и было положено с его ростом и сложением. Довольный собой Анатолий стоял рядом, сложив руки на груди.

– Ваша подставка будет готова завтра к обеду, барышня, – произнес Мацевич, – узор сложный, и мне хотелось бы сделать его как можно лучше, чтобы новая вещь была не хуже старой. А стеклянный колпак вам нашли – наш работник сейчас его вынесет. Он вдруг посмотрел на Анатолия и Маргариту и, кажется, хотел что-то спросить, но не решился. Вместо этого заговорил доктор.

– Младенца я не спас, но мать жива. Делалось кесарское сечение.

– Матерь Божья, – Мацевич перекрестился слева направо.

– Его успели окрестить, – добавила Маргарита.

– Слава Богу! – ответил он. В глубине мастерской послышались шаги.

– Вот и ваш стеклянный колпак несут, – с легкой улыбкой сказал Яков Иванович. Приходите завтра после обеда, если вам не составит труда. Или если хотите, мы можем прислать кого-нибудь к вам домой. Только скажите, где вы живете.

– В доме земского исправника Кологривова, – ответила я и увидела, как по лицу Мацевича на миг промелькнула тень удивления, – но я сама приду, не стоит беспокоиться…

Я не успела договорить фразу. Из глубины дома мне действительно вынесли стеклянную крышку для отцовского артефакта. В руках ее держал никто иной как Ян Казимир Маховский.

Признаться, мне показалось, что он был удивлен больше меня и на мгновение я подумала, что сейчас он упадет без чувств на деревянный пол мастерской, сверху на него хлопнется стеклянная крышка, и мне придется просить стеклодувов все-таки сделать новую, а бедный Анатолий целый день будет вытаскивать из Маховского осколки. Однако, выдержке опального доктора надо отдать должное – он не только не упал и устоял на ногах, но и, сверх того, никак не показал того, что мы с ним имели общее сомнительное удовольствие в виде вечернего знакомства в лесу. В который раз я поймала себя на мысли о том, что он, безусловно, красив со своими вьющимися волосами и глазами цвета лесного мха. Маргарита же, как я отметила про себя, совершенно не обратила на него внимания. Должно быть, они уже давно были знакомы.

– Вот, извольте получить вашу вещицу, – Ян Казимир подошел ко мне и отдал крышку, помещенную в небольшую деревянную коробку. Поискав в карманах, я извлекла на свет Божий несколько монет и оставила их на прилавке. Маховский, бросив в мою сторону весьма красноречивый взгляд, поспешил скрыться в полумраке мастерской, однако, теперь его силуэт был виден, и мне показалось, что он слушал наш дальнейший разговор.

– Не успела поблагодарить вашего мастера, а он и был таков, – я улыбнулась Якову Ивановичу.

– Простите Маховского, он не очень общительный человек. – он развел руками. – Но, насколько мне известно, он дипломированный хирург, правда, из-за ссылки по суду, лишения прав состояния и надзора он не может заниматься практикой, но, быть может, когда-нибудь этот запрет будет снят, ведь даже здесь, в таком, казалось бы, не слишком большом округе, одного только доктора Розанова не хватает.

Яков Иванович был прав – малое число врачей в наших краях было жестоким бичом для всего населения уже на протяжении столетий, и это сказывалось на обыденной жизни. В умениях Яна Казимира я убедилась вчера, однако, запрет на врачебную практику в его случае, кажется, был оправдан. Никто не знал, что можно было ожидать от человека, которого ссылка пока никак не исправила. Быть может, начав лечить какого-нибудь чиновника, он, чего доброго, отравит его. Я посмотрела на Анатолия, желая увидеть, заинтересовала ли его профессия Маховского и, кажется, это и вправду было так.

– Что ж, я, пожалуй, пойду. – я улыбнулась Якову Ивановичу, Маргарите и Анатолию и направилась к выходу из мастерской.

– Погодите, я провожу вас! – Анатолий вдруг встрепенулся и подошел ко мне, – вы говорите, что живете в доме земского исправника. Николай Михайлович, таким образом, приходится вам отцом, так ведь? – он наклонил голову.

– Верно, – ответила я. – Только увидев вас, я вспомнила, что вы с отцом знакомы, и он даже говорил о вас не так давно.

– Приятно знать, что говорил. – Анатолий Степанович улыбнулся, – А быть может, и Маргарита составит нам компанию по дороге?

Маргарита в это время стояла за полками со стеклянными вазами, банками и бутылями. Свет утреннего солнца падал на нее, делая и без того бледное лицо светящимся словно бы изнутри. Услышав вопрос Анатолия, она встрепенулась, словно маленькая певчая птица, сидящая в клетке и увидевшая наступление утра.

– Прошу простить меня, но я хотела бы остаться с отцом, – она вышла из-за полок и, подойдя ко мне, доверительно наклонила голову, от чего и правда стала похожа на хорошенькую птичку с черными глазами. Мне вдруг подумалось, что она в действительности могла происходить из какой-то древней легенды. О том, как красивая печальная колдунья влюбилась в рыцаря, но какой-то неведомый враг убил его, а ее превратил в лесную пташку. В ее взгляде читалась безысходная боль, которую она всячески пыталась прятать за твердостью и силой. Впрочем, Яков Иванович сказал, что потерял сына. Значит, Гося в свою очередь лишилась брата, и это могло стать причиной ее тяжелого печального взгляда. Тогда неудивительно, что она так бросилась к отцу в мастерскую, узнав, что он нездоров.

– Была чрезвычайно рада составить с вами знакомство, – Гося искренне улыбнулась, – и буду рада его продолжить, если у вас будет на то желание.

– Всенепременно, – я улыбнулась ей в ответ, и мы пожали друг другу руки. Розанов помог мне положить в дорожную сумку деревянную коробку со стеклянным колпаком, кивнул Госе, и мы выдвинулись в холодное утро в сторону моей Никольской улицы.

Удивительно, но невзирая на то, что я знала Анатолия едва ли не меньше часа, мне казалось, что это человек, с которым можно говорить откровенно, искренне и из глубины души. Быть может, действовало то, что первые его фразы, обращенные ко мне, также содержали откровения души.

– Вы говорили, что познакомились с Маргаритой Яковлевной совсем недавно, – осторожно начала я. Доктор кивнул и отточенным движением подкрутил и без того закрученные усы, которые придавали его уж очень юному лицу хоть какой-то возраст.