Надежда Чародейская – Я видела, как ты умрешь (страница 7)

— Ой, а это чей? — Валентина Петровна ставит передо мной яичницу и утыкается в ключ носом. — Красивый какой. Старинный.

— Нашла в доме.

— В доме, — соглашается она с готовностью. — Там чего только нет. Мужики в прошлом году монеты копали, так им Ада Львовна такой скандал устроила, ужас.

Я ем яичницу и думаю, что если бы это был сон, ключ бы приснился тоже.

На объект я прихожу в семь.

День идёт как обычно, и от этого делается только хуже: мир вокруг ведёт себя нормально, а я хожу по нему с ощущением, что у меня внутри что-то отклеилось. Мы с Соней начинаем расчистку росписи в холле. Ким гоняет бетонщиков. Мамедов поёт. Солнце.

К одиннадцати я почти успокаиваюсь.

К часу я успокаиваюсь совсем.

А в половине пятого я выхожу во двор за водой и вижу, как Ким лезет на леса.

Я останавливаюсь.

Леса стоят у северного фасада — их поставили позавчера, чтобы снимать промеры под кровельщиков. Второй ярус. Настил из доски-сороковки, положенный, как всегда кладут на две недели, — то есть кое-как.

Ким поднимается по лестнице, придерживая рулетку.

Всё сухо. Светло. Никакого дождя, никакого прожектора, четыре часа дня, июль.

Я стою с пустым ведром и говорю себе: это ничего не значит. Он лазает по этим лесам двадцать раз в день. Ты видела сон, в котором прораб лезет на леса, — поздравляю, ты гений, тебе приснилось самое частое событие на любой стройке.

Ким выходит на настил.

Я не двигаюсь.

Он идёт к углу, наклоняется, разматывает рулетку, что-то бурчит. Настил под ним держит. Он выпрямляется, записывает цифру на ладони — у него всегда цифры на ладони, — и спускается.

Всё.

Я иду за водой и чувствую себя полной дурой, и это прекрасное, лёгкое чувство, я готова носить его весь день.

Гроза приходит в семь.

Она приходит так, как приходят летние грозы в этих местах: за двадцать минут, из ниоткуда, сожрав полнеба с востока. Ещё в половине седьмого было солнце. В без десяти семь Мамедов бежит через двор с фанерой на голове, и первые капли бьют по КамАЗу, как камни.

Я сижу в вагончике над ведомостью, и у меня медленно, очень медленно поднимаются волосы на предплечьях.

Я достаю телефон и открываю прогноз.

«Ясно. Вероятность осадков 4%».

— Твою мать, — говорю я вслух.

— Чего? — не отрываясь от бумаг, спрашивает Соня.

Я уже в дверях.

Двор мокрый. Прожектор на вагончике включился по датчику, и в его свете косо летит дождь, и мокрый брус блестит, и мокрая крыша КамАЗа блестит, и всё это я уже видела ночью, стоя у открытого окна на втором этаже северного крыла.

От бытовки к дому идёт человек. Накинув куртку на голову. Обходит лужу.

— КИМ!

Он не слышит. Дождь лупит по железу так, что не слышно вообще ничего.

Я бегу.

Я бегу через двор в кроссовках по щебню, вода в лицо, и я вижу, как он останавливается у лесов, поднимает голову, кричит что-то наверх — там никого нет, но он кричит, наверное, зовёт, — и берётся за лестницу.

— КИМ, СТОЙ!

Он оборачивается на секунду. Одну секунду. Уже с ноги на первой ступеньке.

— Чего?! — орёт он.

— НЕ ЛЕЗЬ!

— Да я на минуту, там рубероид не прижали, унесёт же...

— НЕ ЛЕЗЬ ТУДА!

Я добегаю и хватаю его за руку — обеими руками, вцепляюсь в мокрый рукав, и он от неожиданности спускает ногу обратно на землю.

— Ты чего, Соломина? — Он смотрит на меня сверху вниз, вода льётся с его лысины, и лицо у него не испуганное, а именно что удивлённое. — Ты чего вообще?

— Настил, — говорю я. Голос у меня чужой. — Второй ярус. Настил не закреплён.

— Да закреплён.

— Проверь.

— Я вчера сам...

— Ким. Проверь.

Что-то в моём лице заставляет его замолчать.

Он смотрит на меня ещё две секунды, потом коротко матерится, отпускает лестницу, идёт к штабелю и берёт оттуда длинную рейку — метра четыре. Возвращается. Задирает голову. И тычет рейкой в настил второго яруса снизу, не влезая.

Доска сдвигается.

Она сдвигается легко, целым щитом, влево — сантиметров на тридцать, — и повисает на одном краю, и в открывшуюся щель сразу начинает лить вода.

Мы оба стоим и смотрим вверх.

— Вась, — говорит Ким очень тихо, ни к кому не обращаясь. — Вась, я ж вчера сам...

Он опускает рейку. Оборачивается ко мне.

— Ты откуда знала?

Дождь идёт стеной. Я стою перед ним мокрая насквозь, с прилипшими ко лбу волосами, и у меня есть ровно два варианта.

— Утром видела, — говорю я. — Снизу. Показалось, что край гуляет.

— Показалось, — повторяет он.

— Да.

Ким смотрит на меня ещё немного. У него хорошее лицо — простое, широкое, привыкшее верить людям, потому что иначе на стройке нельзя.

— Ну, показалось так показалось, — говорит он наконец. — Спасибо, Соломина.

Он идёт к вагончику, потом останавливается и оборачивается.

— Слышь. Я бы там наверху за рубероид взялся. Двумя руками. Спиной к краю.

— Знаю, — говорю я.

И только потом соображаю, что сказала.

* * *