Надежда Чародейская – Я видела, как ты умрешь (страница 8)

ГЛАВА 10

Ночью мне снится собака.

Она бежит по берегу затона, вся мокрая, чёрная с рыжими подпалинами, и оборачивается, и ждёт, и я знаю, что надо её позвать, надо крикнуть — а я стою и не могу.

Я просыпаюсь в пять утра оттого, что не помню, как её звали.

Сначала это даже не страшно. Просто пустое место — вот было слово, и нет слова. Я лежу и перебираю: Найда? Нет. Джек? Нет. Дик? Нет, у соседей был Дик.

Наша прожила у нас одиннадцать лет. Отец подобрал её щенком у мясокомбината. Она спала под верандой, боялась гроз и один раз укусила почтальона за то, что он замахнулся газетой на Лизу.

Я помню всё. Веранду, грозы, почтальона.

Я не помню имя.

Я сажусь на кровати и минут двадцать честно, методично пытаюсь его достать — как достают предмет из-под шкафа: подцепить хоть за что-нибудь. Первая буква. Сколько слогов. Как звучало, когда мама звала со двора.

Ничего.

Там не туман. Там аккуратная дырка с ровными краями, как будто кто-то вырезал слово скальпелем и заклеил место обоями.

В шесть я иду к усадьбе.

Ада Львовна живёт во флигеле — низком кирпичном домике за липами, с крылечком в две ступени и с бельём на верёвке. В шесть утра она уже сидит на этом крылечке в своём мужском пиджаке и чистит яблоки.

Вот откуда яблоки. Я почему-то от этого дурею — от простоты объяснения.

— Пришла, — говорит она, не поднимая головы.

Я останавливаюсь у крыльца.

— Ада Львовна, я нарушила запрет.

— Я знаю.

— Я вошла в северное крыло.

— Знаю.

— Я открыла окно.

Она откладывает нож.

Поднимает голову. Глаза у неё выцветшие, но смотрят так, что хочется выпрямить спину.

— Что забыла? — спрашивает она.

И вот тут у меня по-настоящему подкашиваются ноги.

Я сажусь прямо на нижнюю ступеньку, боком, потому что стоять больше не выходит.

— Собаку, — говорю я. — Как звали нашу собаку.

— Небольшое, — кивает она. — В первый раз всегда небольшое. Оно пробует, что ты отдашь легко.

— Что это, Ада Львовна?

— Окно.

— Это не ответ.

— Другого нет. — Она берёт следующее яблоко. — Я живу с ним семьдесят семь лет, девочка. У меня для него есть только одно слово, и это слово «окно». Всё остальное придумывают те, кто в нём не был.

Она чистит яблоко одной длинной лентой, не отрывая кожуру, и я смотрю на эту ленту как заворожённая.

— Расскажите правила, — говорю я.

— Правил четыре. — Она не удивляется вопросу, и это пугает больше всего. — Первое. Оно показывает вечер. Всегда вечер, никогда утро, я не знаю почему. От завтрашнего дня до четырнадцатого. Дальше не видит.

— Второе?

— Показывает того, о ком ты думала, когда бралась за шпингалет. Не кого хотела. О ком думала. Это разные вещи, запомни.

Я думала о Лизе. А увидела Кима.

Нет — я думала о Лизе, а потом сказала вслух «ну и всё, ну и правильно», и в этот момент мне было стыдно перед Кимом, потому что днём я на него наорала из-за извести.

Господи.

— Третье?

— Больше одного раза в сутки не откроется. Не пытайся, руку сломаешь.

— А четвёртое?

Ада Львовна кладёт яблоко в миску.

— Четвёртое ты пока не заслужила, — говорит она. — Четвёртое узнаешь, когда захочешь что-нибудь изменить всерьёз. Не доску подпереть. Всерьёз.

— Я уже изменила. Ким должен был упасть, и он не упал.

— Ким должен был упасть с лесов, — поправляет она. — Это не «всерьёз». Это как палкой воду разогнать: разошлась и сошлась.

Она встаёт, отряхивает пиджак.

— Ада Львовна. Я могу перестать? Просто не ходить туда?

— Можешь.

— И оно меня отпустит?

Старуха смотрит на меня сверху, с крыльца, очень долго.

— Оно тебя и не держит, — говорит она. — Оно вообще ничего не делает, девочка. Оно просто открывается тем, кому очень надо. — Она подбирает миску. — Тебе очень надо. Я это по тебе с первого дня вижу. Ты приехала не деньги зарабатывать, ты приехала выяснять.

Она уходит в дом и уже в дверях бросает через плечо:

— Ключ не выбрасывай. Он всё равно вернётся, а ты будешь думать, что сходишь с ума. Обидно зря думать.

Дверь закрывается.

Я сижу на ступеньке флигеля в шесть утра и понимаю, что впервые за девять лет мне есть с кем поговорить.

Это самое плохое, что случилось со мной за неделю.

* * *

ГЛАВА 11

Дальше три дня я работаю как проклятая.

Это мой способ. Другие пьют, ходят к психологу, звонят подругам в два часа ночи. Я беру скальпель и снимаю слои.

Роспись в холле оказывается лучше, чем я смела надеяться: клеевая, конец восемнадцатого, авторская, с подмалёвком. Мы с Соней раскрываем её по квадратам, и я захожу в то состояние, ради которого вообще пошла в профессию, — когда исчезает время.

К четвергу я раскрываю нижний левый угол.

И нахожу подпись.