Надежда Чародейская – Я видела, как ты умрешь (страница 6)
Я стою в темноте посреди овального зала и очень медленно поворачиваю голову.
Дубовая дверь.
И я вижу — отсюда, с шести метров, при свете телефонного фонарика, — что новый блестящий замок на ней есть. Он на месте, он никуда не делся.
А вот выше, там, где я вчера не смотрела, потому что смотрела на новый, — есть второй.
Старый. Накладной. С фигурной скважиной.
Я подхожу.
Ключ входит легко, будто в масло.
И где-то далеко в глубине северного крыла, на втором этаже, что-то отзывается — не звук даже, а сдвиг воздуха, как если бы в закрытом доме кто-то открыл форточку.
Я поворачиваю ключ.
* * *
ГЛАВА 8
Лестница внутри северного крыла узкая и на удивление крепкая.
Я поднимаюсь, считая ступени, — двадцать одна, — и на площадке второго этажа останавливаюсь.
Коридор. Три двери слева, окна справа, все заколочены изнутри теми же светлыми досками. Пахнет не плесенью, как должно бы, а сухой пылью и почему-то яблоками.
Третья дверь открыта.
Я подхожу и свечу внутрь.
Комната пустая. Абсолютно: ни мебели, ни хлама, ни даже строительного мусора, которого в этом доме по колено везде. Пол — доска, крашенная в косую клетку, охра и тёмное. Стены охристые.
Всё точно как на росписи в холле.
Кроме одного.
Окно в правой стене не заколочено.
Оно стоит целое, с частым переплётом, со старым волнистым стеклом, и в нём отражается мой фонарик.
Я стою на пороге, и у меня очень громко бьётся сердце — так громко, что я слышу его в ушах.
Разумная часть меня говорит: разворачивайся. Ты нашла запертую комнату с окном. Утром скажешь Марку, что нарушила договор, он тебя уволит, ты вернёшься в Питер, и это будет лучшее, что с тобой случилось за месяц.
Другая часть меня — та, которая девять лет назад не пошла с сестрой на затон, — говорит: посмотри.
Я делаю четыре шага и оказываюсь перед окном.
Через стекло видно двор. Обычный ночной двор: штабель бруса, КамАЗ, светящаяся точка датчика на вагончике. Луна за облаком.
Ничего.
Я стою как дура посреди пустой комнаты и чувствую, как отпускает — и как одновременно становится обидно до слёз.
— Ну и всё, — говорю я вслух. — Ну и правильно.
И берусь за шпингалет, чтобы проверить раму на предмет реставрации, потому что я всё-таки профессионал и потому что рама действительно хорошая, восемнадцатый век, таких почти не осталось.
Шпингалет идёт мягко.
Я толкаю створку.
Окно открывается.
И за ним нет двора.
За ним — вечер.
Не ночь — вечер, поздний, синий, с той особенной глубиной, которая бывает в октябре часов около семи. Идёт мелкий дождь. Двор освещён прожектором на вагончике, и в свете прожектора блестит мокрый брус, мокрая земля, мокрая крыша КамАЗа.
А по двору идёт человек.
Ким.
Он идёт от бытовки к дому, накинув куртку на голову, торопится, обходит лужу. Останавливается у лесов, поднимает голову, что-то кричит наверх — я не слышу, звука нет вообще, ни капли, — и лезет по лестнице.
Я стою у открытого окна и не могу пошевелиться.
Потому что за окном идёт дождь.
А в комнате, в двадцати сантиметрах от меня, за той же самой рамой, — сухая тёплая июльская ночь, и брус лежит светлый и сухой, и никакого прожектора нет.
Ким поднимается на второй ярус лесов. Наклоняется за чем-то.
Настил под ним уходит вбок.
Это происходит очень быстро и очень некрасиво — не как в кино. Он не взмахивает руками. Он просто складывается и падает вниз, и в последний момент цепляет плечом стойку, и стойка идёт следом.
Он падает на бетонную плиту у крыльца и больше не двигается.
Я слышу свой собственный крик, только когда он уже закончился.
Створка захлопывается сама — резко, будто её дёрнули изнутри.
За стеклом двор.
Сухой, лунный, июльский. Штабель бруса. КамАЗ. Точка датчика.
Я сползаю по стене на пол и сижу, обхватив колени, минуты три или тридцать — я не знаю.
Потом достаю телефон.
Половина третьего ночи.
Экран показывает дату, и я смотрю на неё, пока цифры не начинают расплываться.
А потом я делаю единственную разумную вещь, которую могу придумать. Я открываю заметки и пишу:
И только записав, понимаю, что именно я сейчас сделала.
Я записала то, чего ещё не было.
* * *
ГЛАВА 9
Утром я решаю, что мне приснилось.
Это очень удобная мысль, и я держусь за неё, как за поручень. Я не спала нормально четыре ночи. Я вернулась в город, где похоронена моя сестра. Я каждый день вижу человека, из-за которого уехала. Любой психотерапевт за две тысячи рублей объяснит мне, что усталый мозг умеет показывать кино.
Проблема одна.
В кармане куртки лежит ключ.
Я вынимаю его на кухне у Валентины Петровны, при свете, и кладу на клеёнку рядом с чашкой. Кованый, тёмный, с бородкой в три уступа. На проушине — потёртость от пальцев, за двести лет.