Надежда Чародейская – Я видела, как ты умрешь (страница 5)

Мы ставим временный контур над центральным объёмом — Марк не соврал, кровельщики приезжают на четвёртый день и работают как заведённые. Мы вскрываем полы в столовой и находим под ними метлахскую плитку, целую на две трети, — я сижу над ней на коленях сорок минут и, кажется, что-то бормочу вслух, потому что Соня потом рассказывает бригаде, что «Вера Андреевна с полом разговаривала».

Соня — моя помощница, двадцать три года, вторая практика, глаза как у совы.

— А это правда, что тут привидение? — спрашивает она на третий день.

— Кто сказал?

— Мужики. Говорят, в северном крыле по ночам свет.

— Это Ада Львовна с фонариком.

— А зачем ей ночью с фонариком в заколоченном крыле?

Я не знаю, что ответить, и поэтому говорю:

— Замешай мне ещё колера. Половину этого тона.

К пятнице мы доходим до холла.

Холл — самое неинтересное помещение в доме: квадратная коробка, четыре двери, никакой лепнины. Стены оклеены обоями в семь слоёв, последние — бумажные, в цветочек, годов девяностых, и они сходят пластами, как загорелая кожа.

Я снимаю их шпателем, почти не думая. Это медитативная работа, под неё хорошо не вспоминать.

Пласт. Ещё пласт. Газета — «Ленинское знамя», март шестьдесят третьего. Ещё пласт.

И тут шпатель идёт как-то не так.

Под последним слоем бумаги — не штукатурка. Под ним что-то плотное, гладкое, с фактурой.

Я откладываю шпатель, беру тампон, смачиваю и веду по бумаге, размягчая её.

Бумага сходит.

Под ней — краска.

Роспись.

Я отступаю на шаг и смотрю.

Это не орнамент. Это сюжетная роспись, клеевая, судя по матовости, — и она отлично сохранилась, потому что сто лет пролежала под бумагой в темноте.

На ней нарисована комната.

Пустая комната, охристая, с полом в косую клетку. В комнате нет мебели, нет людей, нет вообще ничего.

Только окно.

Окно в правой стене, высокое, с частым переплётом. И оно открыто.

А за окном художник нарисовал не сад, не небо и не двор.

За окном — вечер. Тёмно-синий, с дождём, и в этом дожде — жёлтые пятна огней, размытые, будто увиденные сквозь мокрое стекло.

Я стою перед этой стеной с мокрым тампоном в руке.

— Ух ты, — говорит Соня из-за плеча. — Красиво. А чего они окно-то нарисовали?

— Не знаю.

— Странная какая-то картинка. Как будто на улице зима, а по дому лето.

Я не отвечаю.

Я смотрю на нарисованное окно и очень некстати вспоминаю, что комната на росписи — с полом в косую клетку, охристая, с окном в правой стене — расположена, если сопоставить с планом дома, ровно там, где сейчас северное крыло.

Второй этаж.

Третье окно слева.

То самое, которое заколотили новыми светлыми досками.

* * *

ГЛАВА 7

Я держусь три дня.

Три дня я честно работаю, честно не смотрю в сторону дубовой двери, честно говорю себе, что мне тридцать один год, что я профессионал и что интерес к чужой запертой комнате — это не любопытство, а непрофессионализм.

На четвёртую ночь я не сплю.

Я снимаю комнату у Валентины Петровны на Садовой — восемь минут пешком от усадьбы, окно во двор, герань, ковёр на стене. В половине первого я лежу и слушаю, как в трубе капает.

В час я встаю.

Ночь тёплая и очень тихая. Затонск спит по-деревенски основательно: ни машин, ни голосов, только где-то за огородами лает собака, и лает лениво, для порядка.

Усадьба стоит белая в темноте.

У меня есть ключи от главного входа — их выдал Ким на второй день, сказав: «Тебе первой приходить, тебе и открывать». Замок щёлкает громко, и я замираю, но никто не выходит, нигде не загорается свет.

Внутри темно и холодно.

Я иду по анфиладе с фонариком телефона, и луч выхватывает куски: угол печи, вскрытый пол, стремянку, ведро.

В овальном зале я останавливаюсь и слушаю.

Ничего.

Дубовая дверь в конце анфилады.

Я подхожу и, чувствуя себя полной идиоткой, берусь за ручку.

Заперто. Как и было. Как и должно быть.

Я стою перед ней минуту. Потом ещё минуту.

Потом я говорю вслух — тихо, самой себе, чтобы услышать нормальный человеческий голос:

— Ну и хорошо.

Разворачиваюсь. Иду обратно.

И на третьем шаге сую руки в карманы куртки, потому что холодно.

В правом кармане что-то есть.

Твёрдое, длинное, холодное.

Я вынимаю руку и подношу к свету.

На ладони у меня лежит ключ.

Старый, кованый, с бородкой сложной формы и с проушиной, стёртой до блеска. Такие ключи не подходят к новым врезным замкам. Такие ключи вообще ни к чему не подходят в двадцать первом веке.

Это не мой ключ.

Куртку я купила в позапрошлом году в «Спортмастере». Я ношу её каждый день. Сегодня утром я вынимала из этого кармана мелочь на автобус, и там не было ничего, кроме мелочи и фантика от «Барбариски».