Надежда Чародейская – Я видела, как ты умрешь (страница 4)
— Не спишь, — говорит она удовлетворённо. — Хорошо. Спать будешь потом.
— Ада Львовна, — снова говорит Марк.
Она отпускает меня и идёт к двери в северное крыло. Кладёт на дубовую доску ладонь — всей рукой, плашмя, как кладут на лоб больному.
Потом оборачивается ко мне.
— Северное крыло не трогай, — говорит она очень буднично. — И если оно откроется само — не входи. Оно любит, когда приходят злыми, а ты приехала злая, я по ногам вижу.
Она уходит.
Мы стоим с Марком в овальном зале, под сбитой топором розеткой, и молчим секунд десять.
— Кто это? — спрашиваю я наконец.
— Ада Львовна Каменская. Живёт во флигеле с сорок девятого года. Последняя из рода.
— Ты купил дом с ней в комплекте?
— Я купил дом с условием, что она остаётся здесь до конца жизни. — Он смотрит на дверь. — Это было её единственное требование. Не деньги. Это.
Я думаю про сухие холодные пальцы на подбородке.
«Оно любит, когда приходят злыми».
— Марк.
— Что?
— Она сумасшедшая?
Он отвечает не сразу.
— Нет, — говорит он. — В том-то и дело.
* * *
ГЛАВА 5
Он дождался, пока она уйдёт в бытовку разбирать инструмент, и только тогда поднялся на второй этаж.
Окно в бывшей детской выходило во двор. Отсюда была видна вся площадка: вагончик, штабель бруса, ржавый КамАЗ, который Ким обещал убрать ещё в мае, и она — маленькая фигурка в серой куртке, присевшая на корточки над раскрытым ящиком.
Она разбирала шпатели.
Марк смотрел, как она берёт каждый, проводит большим пальцем по кромке и раскладывает в одном ей понятном порядке. Он помнил этот жест. Девять лет назад она так же перебирала кисти, сидя на полу у него в комнате, и говорила, не поднимая головы: «Не смотри, я думаю».
Он стоял у окна и считал.
Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три.
На счёте «шестьдесят» надо было отойти. Такое у него было правило, он придумал его сегодня утром, в шесть часов, стоя на этом же месте: смотреть не больше минуты. Минута — это по-человечески. Всё, что дольше, — это уже то, за что он не сможет себя оправдать.
Сорок один. Сорок два.
Внизу она нашла среди инструмента что-то не то, вытащила, повертела и швырнула обратно в ящик с такой злостью, что железо загремело на весь двор. Потом сразу, будто устыдившись, наклонилась и аккуратно поправила то, что уронила.
Марк закрыл глаза.
Он девять лет прокручивал этот разговор. У него было тридцать вариантов ответа, и в двадцати восьми она в конце концов понимала. В двух — нет. В реальности не сработал ни один, потому что в реальности он вообще ничего не сказал.
Так было правильно.
Так было правильно, потому что если он скажет «соврал», она спросит «зачем». А если она спросит «зачем», он ответит. А если он ответит — она пойдёт к отцу.
А к отцу ходить нельзя.
Марк открыл глаза. Она уже унесла ящик и теперь стояла посреди двора, задрав голову, и смотрела на северное крыло — на заколоченные окна второго этажа.
Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять.
Она стояла и смотрела на них так, как смотрят на человека, который тебя окликнул.
Шестьдесят.
Марк не отошёл.
Он подумал — очень спокойно, как думают про погоду, — что зря её позвал. Что надо было найти другого реставратора, из Воронежа, из Москвы, любого. Что он придумал себе красивое объяснение — «она лучшая», — и это объяснение не выдержит ни одной проверки, потому что дом можно было не покупать вообще.
Потом он подумал ещё одну вещь, от которой ему стало холодно между лопаток.
Ада Львовна сказала: «Раньше, чем я думала. На год раньше».
Он видел старуху почти каждый день полтора года. Она несла чушь про погоду, про кошек, про то, что липы надо белить в апреле, а не в мае. Она ни разу не сказала ничего, что оказалось бы неправдой.
Ни разу.
Внизу, во дворе, Вера наконец опустила голову, поёжилась и пошла к вагончику.
А наверху, в северном крыле, за стеной, у которой он стоял, что-то очень тихо, коротко скрипнуло — так скрипит рама, когда её открывают изнутри.
* * *
ГЛАВА 6
Бригада приезжает в понедельник, и дом наполняется людьми.
Это всегда странный момент: пока ты один, здание разговаривает с тобой. Потом приходят шестеро мужиков с болгаркой, и оно замолкает на весь срок работ.
Прораба зовут Ким. Полностью — Вадим Кимович, но так его никто не называет уже лет двадцать. Ему под сорок, он широкий, лысый, в жилетке поверх голого торса и разговаривает исключительно вопросами.
— Известь, значит? — говорит он, глядя в мою ведомость. — А чего не гипс?
— Потому что стена дышит.
— А она дышит?
— Дышит.
— А если не дышит?
— Тогда через два года ваш гипс отвалится вместе с моей репутацией.
Ким думает секунды три, потом кивает так, будто я сказала пароль.
— Слышь, Соломина. Ты давай к нам вечером в вагончик, чаю. У нас Мамедов лепёшки печёт, мировые. Только Ветрову не говори, он у нас непьющий и негулящий, скучный человек.
— Я тоже скучный человек.
— Ты — нет, — говорит Ким уверенно. — Ты злая. Злые не скучные.
Он оказывается прав насчёт лепёшек и насчёт всего остального.
Первая неделя проходит так, как проходят первые недели на любом объекте: в грязи, в спорах и в мелких победах.