Надежда Чародейская – Скотч на полу (страница 3)

— Покажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты ещё даже курсовую не начал, Рихтер. Сначала докажи, что ты не безнадёжен.

Я усмехнулся. А она умела бить по больному.

— А если я не безнадёжен? Если я, может быть, даже талантлив?

— Талант без дисциплины — это просто нераскрытый потенциал, — отчеканила она. — То есть ноль. Пустое место.

— Ого. Тебе бы мотивационные плакаты рисовать.

Кофе был готов. Я сделал глоток и почувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело.

— Ладно, Ветрова. Уговорила. Идём на твою акустику.

— На твою акустику.

— На нашу, — я подмигнул ей. — Мы же теперь в одной лодке, забыла?

Она закатила глаза так выразительно, что я чуть не зааплодировал.

До университета мы шли порознь — Ветрова на три шага впереди, я сзади, делая вид, что мы вообще не знакомы. Так было проще. Я не горел желанием объяснять знакомым, почему я иду на пары с главной заучкой потока.

Хотя кого я обманываю. Объяснять пришлось бы в первую очередь Мирону. А Мирон — это отдельная история.

Мирон Коваль ждал меня у входа в аудиторию. Здоровенный, плечи — во весь дверной проём, лицо ангела и кулаки кузнеца. Сын простого автослесаря, попавший в архитектурный по олимпиаде. Учился на бюджете, получал стипендию, подрабатывал по ночам. В общем, полная моя противоположность. За это я его и уважал.

— О, — сказал Мирон, глядя на меня поверх телефона. — Ты живой. И даже без перегара. Чудеса.

— Сам в шоке, — я хлопнул его по плечу. — Знакомься, это моя новая соседка. Алиса Ветрова.

Ветрова замерла на полпути к двери. Обернулась. Смерила Мирона быстрым взглядом — архитекторским, оценивающим пропорции.

— Очень приятно, — сказала она нейтрально.

— Ветрова? — Мирон оживился. — Та самая Ветрова? Которая выиграла конкурс с проектом мобильного жилья для северных регионов?

Я удивлённо уставился на Алису. Она слегка покраснела. Совсем чуть-чуть — но я заметил.

— Вы следите за конкурсами? — спросила она.

— Я слежу за людьми, которые реально что-то умеют, — пожал плечами Мирон. — Ваш проект был мощным. Особенно решение с трансформируемыми модулями.

— Спасибо, — Ветрова явно растерялась. Она не привыкла, когда её хвалят. Интересно.

— Ладно, архитектурные гении, — перебил я. — У нас сейчас акустика. Сомов. Кошмар и ужас.

— Сомов — лучший спец по акустике в стране, — возразила Ветрова. — Между прочим.

— Вот именно. Поэтому его пары — кошмар и ужас.

Мирон хохотнул, и мы втроём вошли в аудиторию.

Профессор Сомов оказался именно таким, каким я его представлял: сухой, высокий, с усами как у моржа и голосом, способным разрезать сталь. Он говорил о звуковых волнах, диффузии и реверберации так, будто читал лекцию самой Вселенной о её ошибках.

Я честно пытался слушать. Правда. Но где-то на пятнадцатой минуте мой мозг начал отключаться. Я достал телефон. Открыл игру. Потом закрыл. Посмотрел в окно. Потом на Ветрову.

Она сидела через два ряда от меня и записывала каждое слово. Её карандаш летал по бумаге, и я вдруг заметил, что она не просто конспектирует — она рисует. Прямо во время лекции. Схемы, диаграммы, какие-то объёмные модели от руки.

Это было красиво. Я таких скетчей даже у старшекурсников не видел. У неё была школа. Настоящая.

— Рихтер! — голос Сомова ударил как хлыст. — Повторите, что я только что сказал!

Я медленно поднялся.

— Вы сказали, что звук в замкнутом пространстве ведёт себя как испуганная кошка, — произнёс я. — Мечется, ищет выход и орёт, если его зажать.

В аудитории повисла тишина. Потом кто-то прыснул. Потом ещё кто-то.

Сомов побагровел.

— Рихтер, вы… вы… — он запнулся. — Остроумно. Но не точно. Останьтесь после пары.

Ветрова обернулась и посмотрела на меня. Я пожал плечами. А что я такого сказал? По-моему, отличная метафора.

После пары Сомов долго и нудно объяснял мне, что я бездельник, что мой отец разочарован, и что если я не напишу курсовую, меня ждёт армия. Я слушал, кивал и думал о том, что кошка — действительно хорошая метафора. Может, даже использовать её в работе.

Когда я вышел из аудитории, в коридоре меня ждала Ветрова.

— Ты специально, — сказала она.

— Что специально?

— Специально его провоцируешь. Зачем?

Я прислонился к стене.

— Может, мне скучно, Ветрова. Может, я не вижу смысла во всём этом. Архитектура, акустика, дипломы… Ради чего? Чтобы строить торговые центры для тех, у кого и так всё есть?

Она молчала. Я думал, она начнёт спорить. Но она просто стояла и смотрела на меня. И взгляд у неё был — не осуждающий. Скорее, изучающий.

— Знаешь, что сказал твой отец на открытии этого корпуса? — тихо спросила она.

— Понятия не имею.

— Он сказал: «Архитектура — это не стены. Это пространство, в котором человек либо счастлив, либо нет. И наша задача — сделать его счастливым».

Я моргнул. Отец говорил это? Я не слышал. Я вообще редко его слушал в последние годы.

— Мой отец — архитектор, — продолжила Ветрова. — Был архитектором. Он умер, когда мне было пятнадцать. Его последний проект так и не построили — не хватило денег. Но я помню, как он говорил: «Алиска, дом — это живое существо. Он дышит. Он слышит. И если архитектор сделал ошибку, дом будет кричать». — Она помолчала. — Поэтому я здесь. Чтобы строить дома, которые не кричат.

Я не нашёлся что ответить. В горле вдруг пересохло.

— Твой отец был хорошим архитектором, — сказал я наконец.

— Лучшим.

— Покажешь мне его проект?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Что-то в нём изменилось — ушла колючесть, появилась осторожная теплота.

— Может быть, — сказала она. — Если ты начнёшь ходить на пары без фокусов.

— Договорились, Ветрова.

— И напишешь первую главу курсовой.

— Не наглей.

Она улыбнулась. Впервые — по-настоящему, не саркастически. И от этой улыбки у меня внутри что-то странно дрогнуло.

— Ладно, Рихтер, — сказала она. — Пойдём домой. У тебя по плану чтение учебника.

— Чтение учебника? Ты серьёзно?