Надежда Чародейская – Последняя выдержка (страница 3)

— Они тоже дежурят у чужого имущества, — пояснил он. — И тоже знают, что имущество всё равно пропадёт.

К студии приехали втроём: Вересов, Макар и Пузырёв. Марья Ланская уже ждала их у двери. Она не спала всю ночь и выглядела спокойнее, чем вчера; иногда человек устаёт бояться и переходит к делу.

— Тело увезли, — сказала она. — Но ничего не трогали.

— Ничего? — переспросил Пузырёв.

— Почти ничего. Полицейские осмотрели комнату, записали вещи и ушли.

— Значит, осталось самое интересное.

— У нас всегда остаётся самое интересное, — сказал Макар.

Пузырёв бросил на него взгляд.

— Не обобщай. У меня, например, осталось только раздражение.

Студия Ланского состояла из приёмной, павильона и тёмной комнаты. На стенах висели портреты: купцы в сюртуках, барышни с высокими причёсками, чиновники с лицами, которые одинаково хорошо подходили и для награды, и для выговора. Ланской умел снимать людей так, чтобы они казались значительнее собственной жизни. Это была полезная услуга, и за неё хорошо платили.

Тёмная комната находилась за тяжёлой дверью. Замок был простой, с пружинной защёлкой. Если дверь захлопнуть, она запиралась сама.

— Ключ нашли? — спросил Вересов.

— На полу, возле стола, — ответила Марья. — Внутри.

— А запасной?

— У Громова.

Пузырёв остановился.

— Почему у партнёра был запасной ключ?

— Они вместе владели студией.

— Очень удобно. Когда в доме два хозяина, один всегда может сказать, что другой сам заперся.

В комнате оставался слабый запах карболки и мокрой шерсти. У стены стоял стол, на нём — ванночки, флаконы, пачки бумаги. В углу помещалась большая камера на треноге. Её объектив был направлен не на стол и не на дверь, а на овальное зеркало, висевшее над полкой.

— Вот она, — сказал Вересов.

Макар вошёл следом и сразу остановился.

— Здесь всё меньше, чем на фотографии.

— На фотографии всегда больше, — ответил Вересов.

— Почему?

— Потому что фотография не знает, что в комнате считают важным.

Вересов подошёл к зеркалу. На раме не было пыли — её недавно протирали. В левом нижнем углу блестела тонкая царапина. Он приложил к ней палец, затем посмотрел на камеру.

— Экспозиция шла отсюда, — сказал он. — Ланской стоял у стола. Человек вошёл через дверь. Сам он оказался в отражении.

— И вышел через ту же дверь? — спросил Пузырёв.

— Нет.

Вересов отодвинул тяжёлую занавеску возле полки. За ней обнаружилась узкая дверь, почти сливавшаяся с деревянной обшивкой.

— Служебный проход, — сказала Марья. — Я не знала, что он открывается.

— Потому что с этой стороны он запирается задвижкой, — сказал Вересов. — А снаружи ведёт во двор.

Пузырёв заглянул в щель и поморщился.

— Пролезет только худой человек.

Макар посмотрел на него.

— Или очень виноватый.

— Макарка, если ты ещё раз оценишь мою фигуру как улику, я отправлю тебя работать в архив.

— Там пыльно.

— Вот именно.

Вересов проверил задвижку. На металле остался серый волокнистый след — кусочек ткани. Он положил его в бумажный пакет.

— Человек в сером пальто выходил через эту дверь, — сказал он. — Поэтому основная дверь осталась запертой изнутри. Убийца надеялся, что все будут смотреть на замок.

— А вы смотрите на зеркало, — сказала Марья.

— Ваш дядя хотел, чтобы смотрели.

На нижней полке камеры лежала коробка с пластинами. В ней недоставало двух стекол. Одно было в футляре, который доставили Вересову. Второе — исчезло.

— Что на нём? — спросил Пузырёв.

— Не знаю. Дядя уносил его с собой в последний вечер.

Марья подошла к столу.

— Он сказал, что должен сделать ещё один снимок. Я спросила кого. Он ответил: «Человека, который не любит, когда его видят». Я решила, что это шутка.

— Николай Антонович часто шутил?

— Нет. Поэтому я и не поняла.

На столе лежала раскрытая тетрадь. Последняя запись была сделана торопливо:

Г. требует уничтожить пластину. Слишком поздно. Копия у меня. Если со мной что-то случится, искать в шкафу с рамами. Не доверять его спокойствию.

Буква «Г» могла означать Громова, но могла быть и началом любого другого слова. Вересов перелистнул тетрадь. В предыдущих записях встречались номера заказов, фамилии клиентов и суммы. Несколько строк были вырваны.

— Что Ланской снимал для Громова? — спросил он.

— Портреты, — сказала Марья. — Иногда копии документов.

— Каких документов?

— Договоров, расписок, завещаний. У них была общая контора при студии. Громов занимался клиентами, дядя — снимками.

Пузырёв поднял листок.

— А это что?

Под тетрадью лежал обрывок бумаги с тремя фамилиями и одинаковой пометкой: «подпись изменена». Рядом стояли суммы.

— Фальшивые документы, — сказал Вересов.

— Или очень настоящие, — возразил Пузырёв. — Пока не проверим, бумага ничего не знает.

— Зато Ланской знал.

В дверь постучали.