Надежда Чародейская – Последняя выдержка (страница 1)

Надежда Чародейская

Последняя выдержка

Глава первая. Камера, пришедшая до рассвета

Камеру принесли в ателье Вересова до рассвета.

Она была мокрой, тяжёлой и пахла дождём, старым деревом и чем-то металлическим — так пахнут вещи, побывавшие рядом со смертью. Её поставили на стойку, не сняв с объектива чёрного колпачка, и человек, принёсший её, сразу отошёл на шаг, словно камера могла заметить, что он к ней прикоснулся.

— Господин Вересов? — спросил он.

— Сергей Ильич.

— Это вам.

— От кого?

— От покойного.

Макар, который в это время пытался разжечь печь, перестал дуть на угли и поднял голову.

— Покойный сам принёс?

— Нет, — сказал человек. — Он был занят.

Человеку было лет пятьдесят, он носил дождевик городского кучера и имел то выражение лица, какое появляется у людей, которым всю ночь пришлось возить чужую беду. Он вынул из кармана промокший конверт.

— Передали мне в половине третьего. Сказали: доставить на Аптекарский остров, в ателье «Светопись». Лично господину Вересову. Если не застану — оставить и не расспрашивать.

— Вы всё-таки расспрашивали?

— Я кучер, а не святой.

Вересов взял конверт. На нём стояло его имя, выведенное неровным, торопливым почерком. Внутри лежала короткая записка.

Сергей Ильич. Если я не успею, проявите последнюю пластину. Не смотрите на комнату — смотрите в зеркало. Человек, которого вы там увидите, скажет, что меня не знал. Не верьте ему.

Н. Ланской.

Макар подошёл ближе.

— А этот Ланской кто?

— Фотограф, — ответил кучер. — Был фотографом. Теперь, говорят, покойный.

— Где?

— На Васильевском. В собственной тёмной комнате. Дверь заперта изнутри, окно закрыто, а на полу кровь. Я бы на вашем месте не проявлял.

— Это совет или услуга?

— Это опыт. Я однажды проявил письмо, которое мне не предназначалось. Потом три месяца ездил без левой пуговицы.

— Почему?

— Потому что письмо было от жены. Пуговицу она оторвала.

Макар посмотрел на камеру с уважением.

— Может, и эту лучше не проявлять.

— Печь сначала разожги, — сказал Вересов. — У нас сегодня будет день, когда всё равно придётся смотреть.

Кучер ушёл, оставив после себя мокрые следы и запах улицы. В ателье снова стало тихо. За окнами серело утро; дождь висел в воздухе мелкой пылью, и фонари на Аптекарском острове гасли неохотно, будто им тоже хотелось узнать, что лежит внутри камеры.

Вересов снял колпачок. Камера была старой, но дорогой: складной мех, латунная оправа объектива, кожаный чехол, потёртый на углах. На корпусе имелась небольшая царапина в форме буквы V.

— Ланской делал хорошие вещи, — сказал Вересов.

— Вы его знали?

— Встречал на выставках. Он был старше, работал на Васильевском острове, снимал чиновников, купцов и людей, которые хотели выглядеть чиновниками или купцами.

— А сам кем выглядел?

— Человеком, который видел лишнее.

Макар поставил чайник.

— Вот почему его убили?

— Это одна из причин. Остальные найдём после проявки.

Он перенёс камеру в тёмную комнату. Внутри пахло коллодием, уксусом и красным светом. На стекле кассеты сидела тонкая пыль, но пластина была заряжена. Вересов вынул её осторожно, двумя пальцами за края.

На конверте, в котором она лежала, Ланской написал: «Последняя выдержка. Не доверять первому впечатлению».

— Барин, — сказал Макар из-за двери, — а что значит «последняя выдержка»?

— То, что человек долго стоял перед камерой.

— Или долго терпел.

— В фотографии это почти одно и то же.

Проявитель лёг на стекло ровным слоем. Сначала не появилось ничего. Затем из молочной пустоты проступила тёмная полоса, потом край стола, окно, красный фонарь. Изображение складывалось медленно, и Вересов, как всякий фотограф, знал эту минуту: изображение ещё не стало фактом, но уже перестало быть надеждой.

На пластине была тёмная комната.

Слева — стол с ванночками и бутылками. Справа — деревянная дверь, прикрытая не до конца. В глубине, на стене, висело овальное зеркало. Перед зеркалом стоял высокий человек в сером пальто. Он вошёл боком, словно не хотел попадать в кадр. В отражении его лицо оказалось видно лучше, чем в самой комнате: узкий лоб, тёмные волосы, поднятый воротник.

И рука.

На пальце блестело кольцо с расколотым щитом — герб был словно пересечён тонкой трещиной. Человек держал в другой руке ключ.

За его спиной отражалась дверь, ведущая в коридор. Дверь была открыта. На краю зеркала виднелась ещё одна фигура — сам Ланской, сидящий у стола. Его лицо было повёрнуто к человеку в сером.

Вересов перестал покачивать ванночку.

— Он не фотографировал комнату, — сказал Макар.

— Нет.

— Он фотографировал зеркало.

— И человека, который думал, что попал только в комнату.

Вересов поднёс пластину к красному свету. На нижнем краю, едва заметно, стояли цифры часов: 11:47. Ланской, очевидно, положил карманные часы на стол, и их циферблат попал в отражение металлической рамки.

— Время, — сказал Вересов.

— Что?

— Последняя выдержка началась в одиннадцать сорок семь.

— А закончилась?

— Через сорок секунд. Дольше он бы не выдержал движения лампы.

Макар перекрестился.