Надежда Чародейская – БОСС, ЭТО НАШИ ДЕТИ БУДУТ НЕ В ТВОЁМ ТИПАЖЕ (страница 2)

Он кивает на дверь. Там стоит Жора. Смотрит на нас. Мяукает — требовательно, как будто говорит: «Ну наконец-то, я уж думал, вы никогда не догадаетесь».

— Кот — тоже член семьи, — говорит Марк. — И он, кажется, требует, чтобы его повысили.

— До кого?

— До главного по детской.

Жора мяукает громче. Подходит к Марку. Трётся о его ногу. Потом смотрит на меня и орёт уже так, будто требует премию.

— Он одобряет, — говорю я.

— Или требует зарплату кормом, — вздыхает Марк.

Он встаёт. Берёт меня за руку. Ведёт к дивану. Мы садимся. Он обнимает меня — крепко, так, что я слышу, как бьётся его сердце. Быстро. Слишком быстро для человека-льда.

— Руднева, — говорит он мне в макушку.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что сломала мой график. Снова. Сначала ты разлила кофе на ковёр. Потом сказала шейхам, что я боюсь себя. Потом ушла босиком в ноябре. А теперь — это. Ты рушишь все мои планы. И знаешь что?

— Что?

— Я никогда не был счастливее.

Я утыкаюсь носом в его шею. Пахнет сандалом и кофе. И немного — Жорой (кот slept на его свитере, пока Марк работал). И ещё — страхом. Страхом перед будущим, которое невозможно запланировать.

— Мы справимся, — шепчу я. — У нас есть Жора.

— И корм, — добавляет Марк.

— И инсулин.

— И педиатр через одиннадцать месяцев.

— Который нам понадобится через восемь, — поправляю я.

Марк замирает.

— Через восемь?

— Ну, тесты показывают где-то четвёртую неделю. Так что...

— Четвёртую неделю? — он отстраняется. Смотрит на меня. Потом на тесты. Потом на Жору. — Мы что, зачали ребёнка в наш медовый месяц?

— Похоже на то.

— В Дубае?

— В Дубае.

— На яхте?

— Марк, ты хочешь, чтобы я нарисовала схему?

Он закрывает лицо руками. Плечи трясутся. Я думаю — он плачет. Боже, он плачет. Я сломала человека-льда окончательно.

А потом он отнимает руки. И я вижу — он смеётся.

Смеётся. Громко. Так, как никогда не смеялся — ни на одной сделке, ни на одной презентации, ни даже когда Жора упал с подоконника и приземлился прямо в его тарелку с гречкой.

— Руднева, — говорит он сквозь смех. — Ты — самое неэффективное вложение в моей жизни. Ты разрушила мой ковёр, мой офис, мою репутацию, а теперь — мой график. И я...

— И ты?

— И я люблю тебя за это. Больше всего на свете.

Жора мяукает. Видимо, напоминает, что он тоже требует любви. И корма. И уважения.

— Завтра, — говорит Марк, вытирая глаза, — мы идём к врачу. Лучшему. Я запишу нас на завтра.

— Но у тебя завтра переговоры с Сингапуром.

— К чёрту Сингапур. У меня теперь есть проект поважнее.

— Какой?

Он кладёт руку на мой живот — ещё плоский, ничего не видно, но он уже смотрит на него так, будто там спрятано сокровище.

— Проект «Фасолина». Срок реализации — восемь месяцев. Бюджет — неограничен. Риски — неизвестны. Но ожидаемая прибыль...

— Какая?

Он улыбается. Тепло. Так, как улыбался только один раз — на яхте, когда мы целовались под фальшивыми звёздами.

— Бесконечная.

Жора запрыгивает на диван. Ложится между нами. Кладёт лапу на руку Марка — ту, что лежит на моём животе.

— Видишь? — говорит Марк. — Даже кот понимает. Это теперь наш главный проект.

— А как же Timofeev.Dev?

— Подождёт. Там всё равно одни параноики работают, справятся без меня.

— Ты же не нанимаешь оптимистов.

— Я нанял тебя. А ты — самый большой оптимист в моей жизни. Ты верила, что лед может растаять.

— И он растаял.

— Превратился в воду, — поправляет он. — В тёплую воду. В которой теперь будет плавать наша фасолина.

— Марк.

— М?

— Никогда больше не называй нашего ребёнка фасолиной.

— Хорошо. Как насчёт «Проект Альфа»?

— Нет.

— «Малыш Тимофеев версия 1.0»?

— Я сейчас ударю тебя подушкой.

Он смеётся. Я смеюсь. Жора орёт — потому что мы его разбудили. И в этот момент я понимаю:

Мы не готовы. Совершенно не готовы. У нас нет опыта, нет плана, нет ни одной книги, которая объяснит, как растить ребёнка, когда ты сам ещё иногда чувствуешь себя подростком.

Но у нас есть мы.

И Жора.