Надежда Борзакова – Я с тобой развожусь, предатель (страница 14)

Жаль, всего этого не будет. Больше никогда. Дан все разрушил, все втоптал в грязь, все уничтожил. Но этого ему показалось мало. Мало изменить, унизить меня, свою жену и мать своей дочери. Нужно еще вдобавок превратить нашу с Анечкой жизнь в кошмар, в котором страх, паника, угрозы и попытки разлучить меня с моим ребенком просто из мести за отказ проглотить предательство и вернуться к нему. Стирать, гладить, готовить еду, заботиться, спать в одной постели… Так, словно ничего и не было.

И теперь моя задача, основная задача — помешать Дану это сделать. Почти каждую минуту каждого своего дня я прилагала для этого усилия. Склеивала свои жизнь из осколков, себя склеивала. Потому что иначе ничего не выйдет. Иначе он победит. Будь Дан хорошим любящим отцом, мне было бы спокойнее. Лишь немного, но спокойнее. Но он не был таким. А значит, если он победит, то страшно подумать, что будет ждать Анечку. Какая жизнь. Ведь дочка ему не нужна. Она — орудие мести мне.

Как можно вот так использовать маленького ребенка?

Из кухни доносились сладкие ароматы выпечки. Бабушка заканчивала печь пирог к празднику. На нем будем только мы трое. Мама не приехала, Карина и Олег тоже пока что не смогут вырваться. Работа… А больше мне теперь и звать некого. Весь остальной круг общения — это друзья Дана. Да и… Даже в ином случае. На какие деньги мне устраивать праздник?

Ну и пусть. Анечка его все равно не запомнит. А те ее Дни рождения, что будут потом — я поклялась себе — станут настоящими праздниками. Которые потом, повзрослев, Аня будет с теплотой вспоминать, пересматривая фотографии и видеозаписи.

С улицы донесся рокот двигателя. Знакомый рокот, который я на раз узнавала среди других. Сердце ушло в пятки, а потом вернулось в грудную клетку и стало биться о ребра так, словно захотело сбежать само, раз тело этого не делает.

Звонок в калитку. Шаги бабушки, которая пошла открывать. Я не дышала, прислушиваясь.

— О, Данечка пожаловал. Чем обязаны? — донеслось со двора.

— Здравствуйте, бабушка Люда, — царапнул наждачкой по нервам голос мужа. Расслабленный, уверенный, беззаботный.

— Внуков у меня нет, только внучка да правнучка. Так что для тебя я — Людмила Михайловна, — отозвалась бабушка. — Говори, чего хотел и уходи давай. Дел невпроворот.

— Людмила Михайловна, — едко, — моя жена и дочь гостят у вас, а у дочери — День рождения…

— Ишь ты какой! О дочери вспомнил, да? Даже года не прошло, вот это да.

— Людмила Михайловна, не знаю, что вам наговорила Маша от обиды, но я не отказывался ни от нее, ни от ребенка. И всеми силами пытался исправить свою ошибку. К сожалению, в Маше говорит обида, она управляет ею, мешая думать о будущем. В том числе, о будущем дочери. Я очень уважаю вас и ваш дом, но…

— Вот давай-ка на этом и распрощаемся, — перебила бабушка.

— Я приехал увидеть свою дочь. Вот, подарок привез на День рождения. Я имею на это право, Людмила Михайловна.

— Право-то имеешь, а вот совести, увы, — сказала бабушка.

Я услышала, как тихонько скрипнула калитка. Как приближаются две пары ног к дому. О, нет! Не хочу! Не могу его видеть. Машинально я схватила Анечку на руки и прижала к груди, укутывая в объятия и закрывая собой.

— Маша, Данила приехал, — сказала бабушка, постучав в дверь.

Зашла, села на кровать. Бросила на меня многозначительный предупреждающий взгляд. Я знала его. Он означал что-то вроде “так надо”. Что ж, нравиться мне это или нет, мы с Даном остаемся родителями Анечки. И, если бы все было иначе, если бы он поступил по-человечески, то мы бы смогли со временем выстроить адекватные отношения ради дочки. Было бы больно, но я бы это смогла.

Мелькнула мысль, а что если он передумал? Взял себя в руки и тоже хочет этого? Разойтись по-человечески. Вспыхнувшая надежда прогнала нервную дрожь, возникшую, когда я поняла, что он приехал.

— Привет, мелкая!

— Па-па! — заметив его за моим плечом, Анечка завозилась.

Стиснув зубы, я поставила ее на пол и тоже повернулась. Смотрела, как малышка уже почти полностью уверенно шагает к присевшему на корточки Дану, в руках у которого были разноцветная коробка с какой-то игрушкой и пышний букет белых роз.

— Ты уже ходишь сама, моя умница, — сказал он, раскрывая объятия и откладывая свою ношу на пол. — Иди к папочке!

На глаза невольно набежали слезы. Сейчас в такую минуту, легко было представить, что всего того кошмара не было. Что мы семья. Что муж любит меня и дочку.

— Привет, Маша, — сказал он мне, обнимая дочку.

— Привет, — выдавила я.

— Цветы тебе, возьми, пожалуйста. А то ребенок сейчас заинтересуется, а на них шипы.

Взяла. Почувствовала тонкий аромат роз. Они были маленькие, натуральные, а потому пахли. И запах этот напоминал о прошлом. О далеком прошлом, когда Дан дарил мне именно такие — маленькие, но настоящие. Живые.

И не только розы. Тюльпаны дарил, пионы. красивые смешанные композиции. Много дарил цветов, часто. Раньше…

Заставила себя пойти за вазой. Дрогнувшей рукой наполнила ее водой и поставила цветы. Вернулась. Замерла в дверях, наблюдая, как Дан играет с дочкой. Открыв коробку, они собирали игрушку. Тоже какая-то развивалка, но больше и разнообразнее, чем та, которую купила я.

Дан улыбался. Говорил ласковым голосом. Анечка тоже улыбалась. Трогала маленькими пальчиками игрушки, вертела их в ручках. Даже подавала по просьбе отца.

Он притворяется? Можно так притворяться? Можно не любить такую малышку, такую сладкую булочку? Свою дочку! Часть себя!

— Людмила Михайловна, я могу вас попросить об услуге?

Бабушка выжидательно изогнула бровь вместо ответа.

— Не могли бы вы примерно полчаса присмотреть за ребенком, пока мы с женой прогуляемся?

Бабушка перевела на меня вопросительный взгляд. Я лишь пожала плечами. Надежда внутри меня расцветала той самой сладко пахнущей розой. Все-таки это мой Дан. Я его треть жизни знаю. Он не мерзавец. Не настолько мерзавец…

— Только недолго, Маша, — сказала она с намеком для Дана на то, что она бдит и в обиду меня не даст.

Дан встал на ноги и шагнул ко мне. В нос забрался запах его парфюма, смешанного с нагретым летом телом. Знакомый запах, знакомый до боли. И взгляд знакомый, лицо, улыбка. Я каждую черточку на этом лице знала, каждую морщинку, каждый шрамик. Знала и любила. А он…

— Идем на улицу.

Дан вышел, я следом. Мы прошли по двору, вышли за калитку и мужчина запер ее. Махнул рукой, указывая направление и мы пошли по улице, прячась в тени деревьев. Было еще рано, может быть девять утра, а потому еще не жарко и есть где укрыться от августовского солнца.

— Ты похудела, — сказал он.

Ага, да. Похудела. На нервах похудела, от количества работы и того, что вкусняшки, которые раньше помогали пополнить энергию и заесть усталость и обиду на отсутствие помощи от мужа и его пофигизм, от созданных им теперь проблем не помогали. Да и не было их здесь в таком количестве, как в столице. И времени и возможности покупать их тоже — не было. Мы в основном жили с бабушкиного хозяйства.

— Маша, мне не нравится то, что ты в этой глуши спину гнешь. Я не этого хотел от слова совсем, — сказал он, жуя сорванную травинку.

— А чего хотел?

— Ты знаешь. Чтоб ты вернулась домой. И все стало как раньше.

— Чтобы я гнула спину дома пока ты развлекаешься с любовницей? — оказывается, говорить об этом все еще больно. И горько. И обидно до слез.

Дан закатил глаза.

— Никакой любовницы больше нет, Маша. И не появилось бы, если бы ты не забила на меня. Танго танцуют вдвоем, вдруг ты не в курсе. Я свою вину не отрицаю, а вот ты делаешь именно это. Так мы ни к чему не придем и ничего не наладим.

— Я не хочу ничего налаживать, Дан. Тем более после того, как ты меня унижал и как угрожал. Ты испугал меня. И пугаешь сейчас!

— Я не горжусь этим, Маша. Я был ужасен и вел себя недопустимо. Но ты вынудила меня стать таким своим поведением и нежеланием идти на компромисс.

Да, недопустимо. Да, он был ужасен. Настолько, насколько не был никогда раньше за все наш девять лет. Даже очень приблизительно не был. Что, если все действительно так? Что, если Дан делал все это просто со зла и от отчаяния? Не собираясь на самом деле пытаться отнять у меня дочь?

— Удобное оправдание.

— Я не оправдываюсь. Не собираюсь этого делать. Я хочу все исправить. Я даже к психологу ходил, Маша.

Я удивилась. Чтобы Дан и к психологу?

— Четыре сессии уже было. Проговорили много всякого и разного. И это помогло еще глубже понять, что, несмотря ни на что, ты мне дорога. Ты, наша семья.

— Несмотря на что, Дан?

— На то, что ты с того момента, как родила, забыла о моем существовании. Я начал себя ощущать банкоматом…

— А я себя — загнанной лошадью!

— Я не заставлял тебя рожать, ты сама этого хотела.

— Верно, хотела. Я хотела ребенка от любимого мужа и была уверена, что и он тоже этого хочет. А еще я хотела минимальной помощи…

— Я предлагал тебе няню. Несмотря на то, как туго с деньгами, между прочим. Ты отказалась потому, что не могла доверить ребенка чужому человеку.

— Но согласилась на домработницу. Просила тебя ее нанять, но ты не захотел.

— То есть то, что касается меня, доверить чужому человеку можно, да? Вот это именно то, о чем я и говорю, Маша.

— Почему-то когда ты ешь в закусочной, то тебя не волнует, что блюдо готовил чужой человек.