Надежда Антонова – От отца (страница 7)
– Почему ты так решила? – Тимофей закрыл глаза и шумно выдохнул.
– Она всегда в это время приходит убираться. Еще я слышала, как кто-то убегал, ну понимаешь, вот когда есть это ощущение, его не обманешь… и это точно был не охранник, охраннику я звонила, перед тем как отключить свет, он бы не успел.
– Что она делала в реставрационных залах?
– Не знаю.
– Почему вы не разобрались? – почти закричал Тимофей.
– А как ты себе это представляешь? – закричала в ответ Аня, но осеклась и уже тише добавила: – Спросить, не видела ли она труп, спрятанный в арт-объекте, и есть ли у нее возражения?
Аня нашарила в сумке зажигалку, закурила, сунула зажигалку обратно, на секунду задумалась и вдруг нервно начала проверять карманы брюк и пальто, а потом застыла, зажав в передних зубах светящуюся в темноте сигарету, выплюнула ее и тихо процедила: «Я идиотка! У меня лежала их фотография, его и Антона. Я, кажется, ее где-то потеряла».
«Ле-е-ева, это ты-ы-ы? Ка-а-ак ты себя чу-у-увствуешь?» – нараспев проговорила в трубку Алена. Ее одноклассник и первая любовь Лева Квант нежно и интеллигентно выдохнул: «Да хорошо все. Говори!» До перестройки Лева какое-то время работал в милиции, потом организовал сеть прачечных и навсегда распрощался с госструктурами. «У меня есть снимок, тут дата стоит. Можно узнать, кто и где делал и как зовут заказчика?» Алена распрямила уголок старой фотографии: брюнет с ярко-голубыми холодноватыми глазами – редкое сочетание, лицо конусообразное с широкими скулами, ямочка на подбородке; мальчик очень похож на него, но мордашка по-детски круглая и глаза другие совсем, карие и виноватые. Лева недоверчиво засипел: «Зачем тебе?» Алена попыталась изобразить разочарование: «Ну, Ле-е-ева, как ты был зану-у-удой…» Занудой Лева, безусловно, был, но занудой умным и, несмотря на двух бывших жен и молодую любовницу, неравнодушным. «Ладно, какой там год?» – спросил он быстро, чтобы не слушать дальнейшее нелестное. Информацию получить было нетрудно, в 1985-м в городе работало всего три ателье, а фото явно сделано не любителем. Через час Лева получил от Алены оригинал, а еще через час он, держа в руках бутылку кьянти, букет сиреневых хризантем и коробку пирожных с заварным кремом, сражался с Алениным домофоном.
Утром, выпроводив сонного Кванта пораньше, Алена приняла душ, сварила мокко и открыла врученный ей накануне конверт. Итак, имеем адрес фотоателье: пр. Ленина, 51, кстати, ателье реорганизовано, но еще функционирует. ФИО фотографа: Филатов Дмитрий Олегович. На фото: Троцкевич Павел Евгеньевич с сыном. Неплохо, неплохо, Леве бы в аптеке работать. Алена еще раз всмотрелась в привлекательное жесткое лицо на снимке. Да, везет мне как покойнику. А покойнику еще меньше, вспомнить страшно. И ведь как обделали все красиво, запрятали в камушках, а потом совсем куда-то уволокли. Наверняка хотят остаться безнаказанными. Эх, поймать бы их да вот так же закопать в рассыпающийся гравий, чтобы не было больше ни холодно, ни тепло, ни стыдно, ни больно, ни смешно, ни жалко, чтобы одна темень каменная вечная.
Алена включила компьютер и, насколько позволяло время, пустилась во все тяжкие. Строка поиска выдавала информацию о Троцкевичах, Павла Евгеньевича не было ни одного. А вот страничку Антона в Фейсбуке она нашла быстро. Тридцать восемь лет, культуртрегер, специалист по современному искусству, дизайнер, художник. Красивый, худощавый, но не тощий, скорее, атлетически сложенный, на отца похож. Вот это да, приходите на похороны, месяц с небольшим назад, инфу с тегом кинула Анна Семенова. Профиль Анны был доступен только для френдов, Алена постучалась, но ответа не получила. А лицо знакомое… В других соцсетях безрезультатно, может, под ником зарегистрировалась, но даже самые немыслимые комбинации типа anechkasuper и anyutkachmok ничего не дали. Ладно, уже что-то. Алена пролистала друзей Антона. Наталья Семенова, сестры, что ли? Да нет, не похожи, однофамилицы, наверное. Стоп, а вот эту точно в музее видела, она после выставки оставалась, трехногую табуретку со сломанной четвертой ногой фотографировала и скелета с похоронным венком поправляла. Навыдумывали же, а люди еще за такое деньги платят…
Наташа еще в школе, в старших классах, поняла, что они с Тимофеем поженятся. Казалось, они всегда были вместе, с начала; на пару размазывали по тарелкам и щекам детсадовскую манную кашу, потом сидели за одной партой, потом оба поступили в вуз на исторический. Наташа оставила позади всех конкуренток, отстояв и без того (как ей всегда казалось) неоспоримое право быть рядом.
Она была желанным ребенком. Ее папа, профессор-гляциолог, боялся конкуренции и сына не хотел. Про папины экспедиции Наташа рано сделала нелестные выводы. Это были периоды долгой разлуки, и, чтобы их избежать, Наташа то крала отцовский рюкзак, то пыталась порезать его болотные сапоги, то выливала разведенную гуашь на его прожженную в трех местах куртку. Ее не ругали, но и не слышали, экспедиции продолжались и стали непременной частью их жизни. И вот тогда Наташа встретила щекастого и стабильного Тимофея, с которым было чудесно лепить пластилиновых медведей, играть в больницу и даже в дочки-матери. Тимофей выпивал все ее порции ненавистных киселей и молока с пенкой, отдавал конфеты и расстраивался, когда она болела. И если раньше ей было просто весело рядом с ним, то со временем она (попробовав, правда, за спиной у Тимы закрутить с Димкой Салиным, но ничего хорошего из этого не вышло, потому что Димка опозорил ее, рассказав мужской половине класса про ее детские в синий горох трусы, и Тиме даже пришлось с ним из-за этого драться) приняла не по годам мудрое решение, что никому и ничему она Тимофея не уступит.
На третьем курсе они поженились, на четвертом родился ребенок, оба взяли академ; Наташа сидела с сыном, а Тимофей пошел работать в крематорий, поскольку семье нужны были деньги. Через год их семейный подряд восстановился на заочное, но работу Тимофей, к легкому недоумению Наташи, так и не поменял, втянулся. Что-то внутри разжималось и отпускало, когда очередной гроб с оставившим все суетно-мирское пассажиром медленно вплывал в печь. Впрочем, не это важно. Главное, что Наташа была счастлива. Каждое утро она с какой-то самооправдывающей гордостью думала о том, что, если бы сейчас ее вернули на детсадовский стульчик и сказали: «Выбирай! Может, все-таки Димка?» (хотя были и другие желающие), она бы все сделала точно так же. Любимый муж, любимый сын, любимая работа музейной торопыгой; получала немного, но зато и не урабатывалась, а деньги пусть Тима домой приносит. Да и сама – любящая и любимая, все идеально друг другу подходило.
Даже вчерашний эпизод с трупом Павла Евгеньевича, который они с Аней сначала спрятали в инсталляции Антона – и тут было о чем подумать, – ничего не изменил. Почти ничего. Павла Евгеньевича жалко, но всем известно, что человек он был тяжелый, к тому же совсем одинокий, ему, наверное, уже и жить-то не хотелось… Вообще, история крайне неприятная и подозрительная: Аня что-то недоговаривает, придумала сказочку про превышение пределов допустимой самообороны, только пусть она ее кому-нибудь другому… В полицию на нее никто подавать не пойдет, тем более что прятали и до машины волокли вместе, предварительно замотав мешком камеру у входа, поэтому еще и в сообщницы могут записать… Тима вроде бы сказал, что тело удалось сжечь без документов, прах рассортировали по чужим урнам, ну поищут немного, потом будет он числиться пропавшим без вести, а через пять лет признают умершим. Но если вдруг спросят, то молчать она не станет. Безусловно, нужно было отказаться и ни во что не ввязываться, тащила бы сама, но тогда помогать пришел бы Тима, а это еще хуже, потому что, если будут спрашивать его, он, как всегда, все возьмет на себя. И никто ему даже спасибо не скажет.
Антон Троцкевич был красивым, тихим и вдумчивым мальчиком. Наташа с Тимой с радостью приняли его в свою маленькую команду и вместе лазили по деревьям, когда не видела воспитательница, совали прутики в муравейник, пробовали жевать горькую рябину, считая ее волшебной ягодой, которая может превратить их в динозавров или летающих собак, и, увалявшись в песочнице, сочиняли смешные истории. Наташа потом уже, когда вышла замуж и родила ребенка, часто думала о том, что у Антона было гораздо больше шансов, чем у Тимы. Но вот не сложилось, что-то в Антоне, несмотря на его манкость – а этого отрицать Наташа не могла и не хотела, – всегда было не так. Нет, конечно, он бы не бросил ее беременной, не заставил сделать аборт (она не Аня, с ней бы все эти россказни про плохую генетику не сработали) и, может быть, даже женился, но дело ведь не в этом. Просто Тима, как наполненный горшочек с медом, мог на нее этот мед изливать. А вот Антон не мог. И Наташе это не нравилось.
Тиме было шесть, когда его жизнь круто изменилась, он стал старшим братом. Ладно бы мальчик, можно будет в футбол погонять, а тут сестра – только и смотри за ней, заботься, оберегай. Сначала все так и было: нянчили, кормили из соски, утешали, иногда лечили. Недевичий характер проявился на третьем году, когда не так давно вставшая на ноги Анечка отбила у дворовых мальчишек котенка. Котенок был тощим и одноглазым (видимо, подрался с собакой), с привязанным к ноге большим магнитом, которым его прилепляли к исцарапанному синему игрушечному грузовику и спускали с детской деревянной горки. Котенок хрипло орал и пытался оторваться от синего железа, грузовик падал, мальчишки хохотали и повторяли манипуляцию.