Надежда Антонова – От отца (страница 9)

Аня непоправимо и окончательно влюбилась в Антона, когда он жил на их даче после побега. Грустный и подчеркнуто вежливый, он казался ей тогда взрослым и невероятно красивым. Им хотелось восхищаться, и в то же время его было жалко. В гости, кроме них, он больше ни к кому не ходил, животных заводить ему не разрешали якобы из-за аллергии, а у Ани с Тимой была Тоська, с которой Антон подолгу возился без каких-либо последствий, и самое странное – дома Антону нельзя было смотреть телевизор ни одному, ни вместе с родителями: это, оказывается, вредно и вообще не нужно, так что «Ну, погоди!», «Простоквашино», «Каникулы Бонифация», про кота Леопольда и домовенка Кузю Антон посмотрел у них.

Один раз Аня слышала, как ее мама громким шепотом говорила папе, что так с детьми все-таки не надо, одними запретами, и рассказывала, как жадно Антон ел торт. Нет, ну кого он хочет из него сделать, какого супермена? Сам двинутый и ребенка калечит, сегодня идет по двору, в одну точку смотрит, я ему здрасте, а он только головой мотнул, что-то буркнул и мимо… Вчера сказала Антону, чтоб папе на словах передал про лагерь, а мальчишка глаза опустил и молчит. Я его и так спрашиваю, и так, он еще больше пригнулся; оказалось, что злыдень этот с ним не разговаривает уже три дня, так Антон попросил меня записку написать… С того дня Аня завела мешочек, в который складывала конфеты для Антона. От конфет Антон отказывался, но она все равно собирала и тайком засовывала их в карман его куртки или в портфель.

Папе сделали ботинки, не ботинки, а картинки. Папа ходит по избе, бьет мамашу… Папе сделали ботинки… Павел Евгеньевич в хорошем настроении возвращался с работы, сегодня день был приятным, удалось качественно вправить мозг Семенычу, который взял за моду указывать молодым, что конденсат надо жиже разводить. Пьет он его, что ли, член лысый? В столовой давали тефтели-ежики с пюре, они у Таньки хорошо получаются. Да и сама Танька вся как это пюре – беленькая, рыхлая, рука так и тянется помять, а потом придавить.

Павел Евгеньевич уже хотел зайти в подъезд, но вдруг увидел на детской площадке Антона, дерущегося с мальчиком постарше. Троцкевич остановился и стал с интересом наблюдать. Ну-ка, сдюжит наш соплежуйка или сговнится? Все одно, поругаем, конечно, но пусть попыхтит сперва. Антон чуть не получил кулаком в бок, увернулся, зашел со спины, повалил противника на живот, сел сверху, удерживая его правую руку коленом, завел ему согнутую левую руку за спину и потянул вверх. Лежащий взвизгнул и стал перебирать ногами. Павел Евгеньевич залюбовался. Ты смотри-ка, Рэмбо хренов, чё делает. Может, мой все-таки? Как обычно случалось, от этой мысли изнутри навылет прожгло голову от виска до виска, а горло заполнилось чем-то жарким и ядовитым, стало трудно дышать. День был испорчен, исполосован крест-накрест, заколочен наглухо занозистыми досками. Павел Евгеньевич сплюнул, выругался и пошел к дерущимся мальчикам. Резко дернув Антона за ворот куртки, Троцкевич приказал: «Пусти, марамойка, руку пацану сломаешь!»

«Папа, я починю, я починю!» – Антон с красными от слез глазами стоял на пороге ванной, держал в руках фотоаппарат ФЭД-5В с начавшей вдруг заедать перемоткой и смотрел на то, как Павел Евгеньевич методично счищал грязь со своей штанины, а потом открыл кран, намочил руку и провел ею по темным, жирным у корней волосам. Молча отодвинув Антона и вырвав из его рук фотоаппарат, Павел Евгеньевич прошел на кухню и резко кинул жене: «Ну давай уже, собирайся, хватит хлопотунью тут строить, хозяйственная, как мыло. Через пять минут готова не будешь, один пойду». Павел Евгеньевич покосился на стоявшего в дверях сына: «Чё встал, как чирей? Весь вышел? Запомни, у настоящего мужика кривыми должны быть извилины, а не руки…» Антон опять заплакал навзрыд. Мать подошла, погладила по голове и, не глядя на мужа, выдохнула: «Да остынь, не ломал он твой фотоаппарат. А если и сломал, значит, плохо делают». Павел Евгеньевич круто обернулся: «Ишь как затянула, голос как в жопе волос, тонкий да грязный. Ты, что ли, покупала? А нет, так и рот запахни! А баламошку этого к порядку приучать надо. Пусть не думает, что все так легко достается. Пусть цену всему знает!» И Павел Евгеньевич, схватив Антона за волосы, заорал ему в лицо: «Ты хоть копейку заработал? Хоть что-то сделал? Вот и утрись, тебя бы в детдом, там, может, человеком станешь!»

Павел Евгеньевич хорошо помнил их с матерью комнату в коммуналке, прокуренную, с липкими жирными пятнами грязи на старом линолеуме, с въевшимся запахом кошачьей мочи, пустыми винными бутылками, которые мать берегла, чтобы сдавать по семнадцать копеек за штуку. Старый, весь в рытвинах, съезжающий с деревянного остова, с высокой спинкой и двумя замызганными валиками, выцветший бордовый диван, на котором мать спала со своим сожителем дядей Костей. Этот диван дядя Костя шутливо и непонятно называл выменем дохлого шакала. Металлическая кровать с обвисающей панцирной сеткой, которую Павел Евгеньевич любил за расхлябанную податливость, позволявшую прыгать немного выше стоявшего рядом кряжистого приземистого шкафа с мутным, в черных точках треснувшим зеркалом. Потрепанный жизнью буфет с плохо закрывающимся левым ящиком, пыльными стеклами и запахом старого отсыревшего дерева.

Один раз дядя Костя вместе с тремя бутылками портвейна принес домой две плитки шоколада «Гвардейский», им и закусывали. Когда мать с отчимом заснули, Паша отломил от плитки три дольки, сунул в рот, а остатки спрятал за буфет. Утром мать с отчимом немного поискали то, что, как им помнилось, не доели вчера, но потом сосредоточились на алкоголе и про шоколад забыли. Когда Паша остался в комнате один, он взял большой нож и вытащил из-за буфета свой завернутый в фольгу гастрономический трофей. Фольга была порвана, край плитки обкусан неровным полукругом. Паша знал, что мышей боятся только девчонки. Он не боялся и тем более не собирался с ними ничем делиться. Паша развернул фольгу и сунул остаток плитки в рот. В это время, ковыряясь во рту пальцем, в комнату зашел довольный, опохмелившийся с соседом Семенычем дядя Костя. Он остановился, кокетливо прищурился, присвистнул, качнул рукой висевший над круглым обшарпанным шатающимся столом грязно-зеленый абажур с поредевшей бахромой и с деланой укоризной сказал: «Кащей ты бессоромный в одну харю наяривать. И зачем я тебя, бобыню брыдливого, кормлю только?» Павел Евгеньевич часто вспоминал его смешной говор, неизвестно откуда бравшиеся непонятные слова и все думал, какая тяжелая завеса должна была упасть на сознание этого человека, чтобы он смог выкинуть из окна шестилетнего вечно голодного неряшливого пацана, а спустя два года зарезать его мать.

Всему своя цена и свое время, да… Время разбрасывать камни и время их собирать. И как там дальше: время искать и время терять. И если потерял, опять искать? А если знаешь, что уже не найдешь? Время разрушать и время строить. Строить, как же, вот стою я здесь с метафизическим тревожным чемоданчиком, как девственница, готовая ко всему и в то же время ни к чему, и думаю, куда бежать. Но если бы меня сейчас вернули на сутки назад, сделала бы я по-другому? Не сделала, ни одного движения бы не изменила, ни слова, ничего… Время любить и время ненавидеть. Как бы хотелось любить, исходить этим сладким зловонием, как Наташа… Хотя разве это любовь? Манипуляция, созависимость, игра в «ты – мне, я – тебе», а точнее, я тебе – шиш, ведь у нас и так все хорошо. Тогда уж лучше ненавидеть, главное, перестать себя в этом обвинять. И да, кто без греха? Давайте, бросайте…

Аня стояла рядом с инсталляцией Антона и ждала. Интуиция ее не подвела, ручка двери аккуратно поехала вниз, в образовавшемся проеме показался любопытный глаз уборщицы.

– Добрый вечер! Заходите! Открыто!

Алена вползла в зал, волоча за собой ведро. Бешено колотилось сердце, щитовидка, наверное, опять дает сбой, надо гормоны проверить, да и кому в пятьдесят не надо, или перенервничала, бухает на всю грудную клетку.

– Что же вы, Алена Сергеевна, в реставрационных залах убираетесь, время свое рабочее тратите? Я вас, кстати, в Фейсбуке приняла в друзья…

Алена затряслась, но виду не подала. Да и мало ли кому она запросы присылала в этих соцсетях, бестолковое занятие вообще, но иногда полезно… Тут что-то изнутри как будто толкнуло, и она выпалила: «Да я решила проверить, вдруг тут набросали, я бы и убралась, помыла…»

Аня сделала легкий кивок, уставилась на Алену, как гальюнная фигура, и застыла, как музейный экспонат.

У Алены закружилась голова. Она почувствовала себя юнгой, потеребила швабру, поправила перчатки за поясом, помочила и отжала тряпку, зачем-то проверила карманы штанов, нащупала в одном кусок плотной бумаги, достала и тут же попыталась спрятать в рукав – ну забыла она, что сунула фотографию в карман, чтобы не оставлять в сумке в раздевалке, забудешь тут, когда так смотрят, но не успела.

Аня стояла все так же неподвижно и, казалось, смотрела куда-то сквозь стены, прожигая их василисковым взглядом. Потом она опустила голову и спросила почти в никуда: «Вы уже заявили в полицию?» Слова упали как глиняный сосуд и разлетелись грубыми сермяжными ошметками по полу.