Надежда Антонова – От отца (страница 19)
Жанну эти сборища и пугали, и веселили. Она терялась, стеснялась, зажималась, уворачивалась от долгих взглядов, стряхивая их с себя, как серых луговых мотыльков с цепкими лапками, но внутри, наоборот, раскрывалась навстречу какой-то странной местечковой магии, как яркий тропический цветок навстречу длинному языку колибри. Ее совсем не занимали эти женщины, ее интересовало внутреннее движение чего-то большого и тайного в теле, как будто там вызревал ее личный дуриан, с толстой колючей кожурой и нелепым запахом, но беззащитной неподражаемой мякотью. Если хочешь, можно попробовать. Но Жанна всегда была осторожной.
Посмотрели в планетарии на большом купольном экране какую-то абстракцию под музыку Pink Floyd «The Dark Side of the Moon».
– Ну как тебе, понравилось?
Они уже все вместе сидели в кафе где-то на Баррикадной, и Злата подливала ей в чашку чай с мятой и малиной из френч-пресса. Красивые у нее руки. И вообще, вся она, легкая и горячая, похожа на прокаленный солнцем летний день. Жанна смотрела на то, как оседают на дне выгоревшие от кипятка ягоды, как их оттеняет густо-зеленая мята, и улыбалась. Потом вдвоем ехали вниз по Таганско-Краснопресненской: Жанна в свои Кузьминки, а Злата на Пролетарскую. Чтобы было слышно друг друга, близко придвигались и, говоря, дышали в щеку. Если хочешь, сходим куда-нибудь. Жанна согласилась. Говорят, дуриан очень красиво цветет.
Летом по субботам на Космодамианской набережной почти никого, офисная жизнь останавливается, в Водоотводном канале плавают основательные утки, за ними весело и мелко гребут утята. По одной из лестниц спускается женщина с темно-синей сумкой-переноской для новорожденных, в ней спит щекастый младенец в розовом боди, наверное, девочка. Жанна смотрит на них с моста, Злата ловит ее взгляд:
– Надо же, как яблоко несет, легко, одной рукой. Ты детей любишь?
Жанна пожимает плечами:
– Ну да. А ты нет?
Злата морщится и качает головой:
– Я с двадцати пяти лет сплю с женщинами, и мне нравится. Таким, как я, дети не нужны. Да и не получится, пальцы спермой не стреляют.
– А инсеминацию или ЭКО?
– Я не буду лично знать отца своего ребенка. Анкета всего не расскажет, а генетика иногда ходит по кривой. Я обойдусь, правда. А ты бы сделала ЭКО?
Вместо ответа Жанна спрашивает:
– У тебя были мужчины?
Злата спускает солнцезащитные очки на нос и изображает недоумение:
– Мужчины? Что это, зачем?
Она смеется так, что проходящий по мосту мимо них парень останавливается и долго, улыбаясь, смотрит на нее. Злата чувствует, но не реагирует. Она смотрит на Жанну. С другими вкус дуриана не спутаешь.
– Тебя часто предавали?
Они сидят в «Старбаксе» недалеко от Жанниного офиса. Злата проводит пальцем по фирменному стакану с фраппучино:
– Да, но я простила, не простила только одному, одной. У меня была женщина, с которой я жила два года. Растила ее детей, оплачивала ее долги. Она играла, проигрывала большие суммы. Я давала ей деньги, она их снова просаживала. Я готовила ее детям ужин, а она мне в это время изменяла. Я до сих пор не могу понять. Иногда она звонит и просит взаймы, я даю, не могу отказать. Потом мы с ней спим, и она исчезает. Я несколько раз обещала себе, что больше не буду, и каждый раз срываюсь. Я боюсь ее звонков, ее приходов и жду их. Наверное, мне давно надо было тебе рассказать или не говорить вообще. Я ведь ее не люблю, но если она только по руке меня погладит, просто посмотрит, со мной что-то такое происходит, и всё.
Злата теребит салфетку и смотрит куда-то в сторону. От нее пахнет безразличием, и Жанне начинает казаться, что лето закончилось. Сейчас Злата тяжелая и пасмурная, как тусклый осенний день с иголками первых заморозков. Но пока их легко расступить ногой.
– Это у нас что, свидание? Тогда пойдем до Третьяковского моста.
Злата смеется и тянет Жанну за руку. Жанна вспоминает, что это мост влюбленных, и в ней тоже просыпается шальная прыгучая веселость.
– Как ее зовут?
Злата опять смеется и еще сильнее тянет Жанну за собой.
– Лиля, ее зовут Лиля. Хочешь вызвать на дуэль? Даже не думай, она тебя пристрелит.
Но Жанне уже неважно. В период созревания плодов в дуриановой роще без каски вообще лучше не ходить. Или просто никогда туда не соваться.
– У тебя ведь были женщины после Лили? И ни с кем так, как с ней, не получалось?
Злата машет рукой и улыбается:
– Шумно. Может, ко мне зайдем? Я тебя потом на такси посажу.
Они выходят из метро в сторону площади Крестьянская Застава, идут по Абельмановской мимо кинотеатра «Победа». Квартира у Златы большая, трехкомнатная – бабушкино наследство, из окон виден Покровский монастырь.
– Разлюблю женщин и пойду в монахини любить бога. Ты верующая?
Жанна чувствует, что со Златой этого никогда не случится, сомневается, но кивает: да, мама в детстве покрестила.
– Если хочешь, можешь у меня остаться. Я тебя в маленькой угловой комнате положу на диванчик, а утром принесу завтрак в постель. Носили тебе мужчины завтрак в постель?
Злата как бы вскользь касается Жанниного плеча и ставит перед ней бокал:
– Вино будешь?
Первый мужчина у Жанны случился в девятнадцать. Странный и стыдный опыт. Ей было больно, он дергался и говорил, что она не умеет вести себя в постели. А как надо уметь себя вести? Терпеть до посинения, что ли? Потом гинеколог объяснила, что у нее просто толстая девственная плева, а партнер, видимо, не так лег, и пенис упирался в стенку влагалища. Только это уже неважно, к испытанию сложной дефлорацией их отношения готовы не были. Да и были ли они вообще к чему-то готовы? Попробовали и разошлись, хотя потом поздравляли какое-то время друг друга с праздниками. Еще был Артем, ее одногруппник – Жанна училась на филологическом, мальчиков на потоке всего девять. Артем нравился ей, внимательный и серьезный, он напоминал чем-то дядю Колю, маминого брата, но до завтрака с ним не дошло: рядом появилась Вика из параллельной группы, и скоро Артем перестал отвечать на звонки.
– Ты хочешь знать, девственница я или нет?
Жанна пристально смотрит на Злату, Злата машет рукой:
– Меньше всего волнует, честно. Если между нами что-то случится, это ни на что не повлияет.
– Не девственница, но завтрак в постель мне не носили.
– Вот и я тогда не понесу, нечего тебя баловать. Расслабься, тебе еще всё принесут. Тебе лет-то сколько? Двадцать два?
– Двадцать пять.
– А выглядишь на двадцать два. Не волнуйся, это тоже ни на что не повлияет. Со мной вообще в этом смысле легко. Если хочу, я уже ни на что не смотрю.
– А если не хочешь?
– А если не хочу, то я об этом даже не разговариваю. Любишь танцевать?
Жанна мотает головой, но Злата уже стоит с вытянутой ладонью кверху рукой:
– Со мной, за компанию.
Жанне кажется, что ее тело подобралось и истончилось, при этом время замедлилось, а звуки стали отчетливей. Невесомые ягодицы плавно отрываются от стула, легкие звенящие колени пружинят и наконец разгибаются, Злата делает шаг назад, потом еще один. Ее ладонь как будто течет по Жанниной пояснице, оставляя после себя горячий след. Вторая, такая же горячая, ложится между лопаток, немного больше заходя на левую. Жанна слышит свой голос:
– А руки куда?
– Куда хочешь.
Жанна крадется руками до Златиных плеч, чувствует ее дыхание совсем близко на щеке – как в электричке, только ближе. Жанне нравится, как слаженно они двигаются, как будто под музыку, только музыки сейчас нет, музыка внутри. И она всё громче и громче.
Волосы у Златы светло-русые с рыжим, на концах немного кольцами. Жанна ловит носом запах Златиных волос, наклоняется вперед, чтобы было слышней, и натыкается на ее губы.
«Папа, никого важнее ее в моей постели не было. Может быть потому, что в моей постели вообще было немного людей. И не только в постели. Она, сама того не зная, первая читает мои письма к тебе, потому что теперь находится в каждом из них, растворившись в буквах и словах, слившись с ними, как сливается с кофе добавленное в него молоко, изменив консистенцию и цвет.
Мне было десять лет, и это были мои первые самостоятельные пирожки, с неудачным разбиванием яиц и подгоревшей корочкой, которые я мечтала испечь для тебя. Мама пришла с работы, я насыпала ей в чашку растворимых кофейных гранул, залила кипятком до половины, добавила молока и поставила перед ней тарелку с кривобокими подгорелышами. Мама отпила из чашки и с кокетливой улыбкой взяла самый нерумяный пирожок. Думаю, что ты бы, наоборот, выбрал самый подгоревший. Яичную скорлупу она даже не заметила, потому что после первого же надкуса, почти не скривившись, потянула изо рта мой волос, который всей своей неуемной длиной – коса до попы – въелся в тесто. Мама доела и сказала, чтобы в следующий раз я надевала косыночку.
Если бы Злата испекла мне такие пирожки, я бы тоже съела.
P. S. Надеюсь, тебе кто-нибудь иногда что-нибудь печет».
Жанна, нам не надо больше встречаться. Я ничего не могу тебе дать. Я застряла в незавершенных отношениях с Лилей, у нас ничего не получится. Обманывать тебя я не хочу. Будь счастлива.
Год прошел кое-как, потом еще один и еще. Жанна располнела, слетала в Италию, прошла два курса психотерапии, записалась в фитнес-клуб и, сильно напившись, переспала с одноклассником. Очередной март принес с собой усталое небо, грязный дырчатый снег и тянущее внутреннее напряжение.