Надежда Антонова – От отца (страница 18)

Света отрицательно помотала головой, отметила про себя, что Владлен Викторович говорит сразу за двоих, и улыбнулась.

Юра прилаживал тяжелую фабричную макушку на елку, елка грустно опускала голову, и висящая макушка становилась больше похожа на пузатую розовую сосульку.

– Юра, ты лучше легкую возьми, бумажную, которую вы с матерью делали.

Семен Петрович, наблюдавший с кровати за сыном, погладил тяжелую рыжую голову прикорнувшего рядом с ним кота. Когда Юрка был маленький, елку они всегда наряжали с ним на пару, и с макушкой Семен Петрович каждый раз мучился, увесистая она у них, на взрослую ель, а они почему-то всегда покупали недорослей. Вот Лидия и решила полегче сделать, чтобы не оттягивала.

Юра поперебирал игрушки в коробке и бережно вытащил красно-синий фонарик из бархатного картона с приклеенными к нему пайетками. В Барнауле такого картона не было, отец вез из Москвы.

Юра приладил фонарик и повернулся к Семену Петровичу:

– Ну вы тут как без нас?

Семен Петрович хотел махнуть рукой, но вспомнил про Барсика и, застревая на некоторых согласных, сказал:

– А что тут у нас может случиться? Вон с котом дружбу наладили, Владлен дверь всем открывает.

– Он же спрашивает, наверное.

– Как же, спрашивает он. Соседка приходила, он даже в глазок не посмотрел. Женщина, говорит, чего бояться? Потом вопросы всё про нее задавал, замужем или нет. А я откуда знаю?

Юра хмыкнул и достал небольшой, наполовину красный, наполовину стеклянный шар с разноцветной, как бы порхающей внутри бабочкой. Таких у них было три, еще синий и зеленый, мамины любимые.

– Ну а ты что, соседкой совсем не интересуешься?

Семен Петрович посмотрел на елку, которая из лесного деревца начала превращаться в городскую мохнатую куклу, и сказал:

– Сынок, я свое отбегал.

Юра, не глядя на отца, вытащил из коробки оранжевого, похожего на Винни-Пуха медведя и пристроил его на ветку.

– Да, кстати, помнишь Пашку, который со мной в группе учился? Он же в Израиле уже третий год, родителей перевез. Говорит, там врачи новое лекарство от рака тестируют, стопроцентное излечение.

– Пусть работают, нам не жалко.

Семен Петрович посмотрел в окно на крупные падающие лохматые комочки, которые плотно залепили нижнюю часть стекла, прикрыл глаза и полуулыбнулся. А Юра все-таки на мать похож. И хорошо.

Что общего у Семена Петровича, Владлена Викторовича и моих теток, спросите вы? Ничего. Кроме того, что нас всех беззлобным уколом в сердце найдет когда-нибудь наша собственная старость, подцепит, как спелую маслину, на использованную зубочистку и отправит нехотя в истекающий горькой слюной рот, который небрежно обсосет мякоть и вяло выплюнет кость в ошметках нашей отжившей плоти. И тогда мы поймем, что все, что мы делали, можно было сделать по-другому или не делать вообще и что ничего уже не починить и не исправить. И именно это последнее подарит нам приступ чистейшего счастья, потому что никогда и ни при каких условиях мы не хотели и не захотим вытащить из себя эту крепкую злую сердцевину. И будем в чем-то бесповоротно и беззастенчиво правы.

Фотография шестая

Папа, ты ведь знаешь, что дети вырастают и начинают спорить с родителями, начинают нарушать заведенный ими порядок. В этой главе я тоже буду нарушать, но не твои, а свои правила. Я не нашла в твоем дневнике ни одной записи о маме – такой, чтобы захотела включить в книгу, поэтому пусть эта часть начнется по-другому.

9 мая 1985 года.

Были у бабушки. Вернулись домой в десять вечера. Там папа и его друг очень пьяные. В квартире накурено. В ковер на полу воткнуты несколько ножей. Мама объясняет, что это игра в ножички. Еще нож воткнут в дерматиновую дверь, на которой мелом нарисована мишень. Мама говорит, что это как метание дротиков. Папин друг уходит. Мама закрывается с папой на кухне, они ругаются. Потом мама выходит в комнату и начинает звонить бабушке. Говорит, что мы скоро приедем. Потом она надевает на меня красную вязаную шапку, синее пальто, просит застегнуться и быстро надеть ботинки. После этого она начинает одеваться сама. Папа, шатаясь, выходит в прихожую и хватает маму за руки. Мама вырывает руки, берет сумку, быстро открывает дверь, велит мне спускаться и ждать ее внизу. Выходим из подъезда и идем в сторону троллейбусной остановки. Доходим до угла дома, когда дверь подъезда хлопает. Папа, шатаясь и пьяно вихляя телом, бежит за нами и кричит, чтобы мы вернулись. На улице темно и страшно, но страшнее думать о том, что будет, если папа нас догонит. Я дергаю маму за руку, и мы бежим.

До сих пор.

Ты никогда не был простым, папа. Не был простым мужиком, который бы напивался по пятницам и гонял жену с дочерью по маленькой квартире, а потом включал телевизор и садился бы болеть за динамоспартак. Не был простым человеком, чья зудящая и припахивающая вареной требухой простота хуже всех вместе скрученных грехов. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы что-то понять про тот вечер; слишком люблю, чтобы бояться; слишком привязана, чтобы убегать. Каждый май валится на меня надгробным камнем, метеоритным осколком, белым носовым платком с синей каемкой. Не надо больше подавать. От одиннадцатого (дня твоего рождения) до двадцать первого (дня твоей смерти) я пробегаю как от подъезда до троллейбусной остановки, держа маму за руку. Когда-нибудь ее не станет, и мне придется бежать одной. А потом не станет и меня. Не будут больше подавать платок. Только май, только подъезд, только остановка. Только текст.

Мамусяра, тебе досталась сложная героиня. Если бы я не была твоей дочерью, задвинула бы этот текст на свои дневниковые антресоли, загнала бы в свое писательское депо. Но я тебя слишком хорошо знаю, твоего сердца хватит и на эту тоже.

«Папа, мне кажется, я все-таки лесбиянка. Мы познакомились с ней недавно. Она старше меня на десять лет, и у нее уже много всего было, а я ни с одной женщиной не спала. У нее очень внимательные глаза, светло-карие. Мама сказала, что у тебя тоже карие, так в анкете было написано, когда она донора выбирала. Жалко, что у меня голубые, как у мамы. Я бы хотела как у тебя и как у нее. А еще я бы с тобой обязательно познакомилась, мне кажется, ты бы меня понял. Мама говорит, что даже имени твоего не знает, только параметры. Еще она говорит, что сдающий сперму мужчина не будет интересоваться своими детьми от женщин, которых он никогда не видел, но я бы поинтересовалась. А поскольку биологически я твоя дочь, мне кажется, что ты тоже иногда об этом думаешь. Понятно, что отец – это не тот, кто зачал, а тот, кто воспитал. Ты-то меня не воспитывал, меня воспитывали мама и бабушка. И иногда мамин брат. Еще я все время хотела, чтобы у меня была сестра. Наверное, она у меня есть. И, возможно, не одна, десять, пятнадцать. Сколько, папа? Сколько раз ты сдавал сперму? В какую еще бедолагу влили эту часть тебя? Может, наша соседка свою Светку тоже от тебя родила? И мама Пети Старцева, и Ульяна? Вдруг я знаю других твоих детей, моих братьев и сестер? Вдруг училась с ними в школе или в вузе? Не отпирайся, папа, пусть будет как есть, но я имею право знать… нет, мне надо знать, важно знать. Но ты ведь не скажешь.

Все-таки жалко, что я не могу с тобой познакомиться, папа. Мне кажется, я бы тебе понравилась.

P. S. Ее зовут Злата. Маме я пока не говорила».

Жанна отложила красный Молескин. Эти письма, которые она никогда не сможет отправить, почему-то хотелось писать именно вручную, выводя буквы теплой от пальцев ручкой, а потом накидывать черную резинку поверх обложки. Может, и не так сильно хотела она этой встречи. В детстве, когда узнала, что она «из пробирки», когда боялась сказать даже Нинке, лучшей своей подруге, тогда да, ждала, что он, случайно увидев ее возле школы и узнав по родинке между большим и указательным пальцами, придет в их двор – высокий, красивый, добрый, присядет на корточки, распахнет руки и скажет: «Жанна, привет! Я тебя узнал! Я твой папа!» Нет, сначала скажет, а потом распахнет, и тогда она побежит быстро-быстро, отпихнув от себя все свои детские страхи, упрется лбом в его светлую клетчатую рубашку, как у дяди Коли, уткнется носом в его шею, а потом уже, сидя у него на руках, повернется, поищет глазами маму, потому что мама ведь тоже нужна, и бабушка нужна, и все они друг другу нужны. Они и сейчас нужны, хоть и умерла бабушка, и она, Жанна, выросла, а он так и не появился, не сказал и не распахнул. Встречи с ним Жанна ждать перестала давно, зато начала писать письма. И ведь, смешно сказать, неизвестно кому пишет. Вообще, благополучный человек просто так сперму сдавать не пойдет, он лучше женщину найдет и своих детей сделает. Значит, ему нужны были деньги. А может, студент? Сейчас даже девушки яйцеклетки продают, не то что мужчины – анкету заполнил, анализы сдал, помастурбировал в стаканчик и получай зарплату. Да нет, она только «за», многим нужно, вот и маме ее пригорело когда-то, а ведь и правда могло не быть ни детского жадного ожидания, ни писем этих, ни мамы, ни Златы, ни вообще ничего.

Первый раз они увидели друг друга в Московском планетарии, случайно попали в одну компанию утомленных поиском сапфического счастья женщин.

…Глаза распахнуты, и стиснут рот. И хочется мне крикнуть грубо: