Н Савченко – Касание (страница 8)

– Ну слава богу, – выдохнул Саша, паркуясь у голубых ворот, – надеюсь, бампер на месте.

– Ну потеряешь – поберём, – безмятежно протянула Полина и чмокнула его в щетинистую щёку.

– Спасибо, что привёз, – добавила я.

Краска на воротах давно облупилась, обнажив ржавые червоточины, а призаборная клумба заросла сорняками. Стоило мне выйти из авто, как соседская собака зашлась истерическим лаем. Она, как и хозяйка, не очень-то жаловала нашу фамилию. Но у неё, в отличие от хозяйки, хватало смелости об этом сказать. И это внушало уважение. Я выжидающе посмотрела в чёрные бусинки, поблёскивающие под соседским забором, как бы говоря: «Я знаю, милая, но придётся потерпеть». И собака тут же притихла.

– Такая маленькая и такая злая. Как не приедем – столько шуму, – пожаловалась Полина и по-хозяйски просунула руку под забор.

Железный засов звонко лязгнул. Ворота распахнулись.

Снег во дворе уже сошёл. Там, куда попадало весеннее солнце, проклюнулись крокусы, нарциссы и тюльпаны. Предоставленные сами себе, мамины цветы кочевали по саду и каждый раз выпрыгивали в новых, казалось непригодных для жизни местах. Дом, как и сад, стойко выдержал очередную зиму – только ступени крыльца продолжали крошиться, а дверь совсем рассохлась.

– Рита, а почему здесь никто не живёт? – Саша оглядывал двор критически, из-под нахмуренных бровей.

– Уже некому. Это дом бабушки и дедушки. Когда бабушки не стало, мама превратила его в дачу. Копалась тут, цветы растила. А пять лет назад мама умерла, – перед глазами выросла она: с ведром в руках, в галошах поверх вязаных носков. Давно забытая картина. Я и сама не заметила, как замолчала. Саша порозовел от неловкости.

– Мы с тётей Верой так себе хозяйки. Появляемся редко, добираться сложно. Сам же видел, какая дорога.

– Да, точно. Но дом красивый, а лес вокруг какой! – он встрепенулся и поддел ботинком упавшую ограду палисадника. – Только не хватает мужской руки.

– Да, рук и правда не хватает.

Я подошла и с силой воткнула металлическую оградку на место, но мягкая от влаги земля не сумела удержать вес. Металл плюхнулся в грязь. Вот и поговорили.

Планы на день были наполеоновскими. Полина отправила Сашу в магазин, чтобы не мешался, а сама полезла в сарай. Он, несчастный, никак не хотел отдавать непосильно нажитое: жестяное ведро, метлу и ворох хлопковых тряпок. Но если Поля что-то ищет…

– Нашла! Можем приступать.

Одержав победу над рассохшейся дверью, мы вошли в дом. Узорчатые ковры на стенах, трубчатые карнизы с кружевными занавесками, укрытая простынями мебель – вот и всё, что осталось от былой роскоши. Дом построили в середине шестидесятых и прежде очень берегли. Прежде.

– Ого, да тут только пыль три дня вытирать. Ты когда в последний раз приезжала? – Поля влетела в зал, держа в руках скрипучее жестяное ведро.

– Прошлой осенью, в сентябре. Я специально накрыла всё тканью, так что под ней пыли должно быть не так много, – голос эхом отдавался от выбеленных стен.

Сдёргивая пыльную простыню с дивана, я вспомнила дедушку. Он всех убеждал, что диван посередине комнаты и медвежья шкура вместо ковра – это не пошлость, а уют. Будучи заядлым охотником, он хотел развесить на стенах оленьи рога и волчьи головы, но на такой «уют» даже бабушка не согласилась.

– Ты чего довольная такая? – Поля кашляла, но продолжала ворчать. – Тут работы уйма, нет времени раздумывать.

Я кивнула, но с места не сдвинулась. Воспоминания о дедушке всегда заставляли улыбаться – он разводил кучерявых болонок и выращивал розы, знал наизусть всего Маркса, но презирал Ленина. Даже в самые сложные времена умудрялся оставаться беззаботным. И очень много курил.

Когда мне было десять, его лёгкие перестали справляться. Бабушка требовала, чтобы он тотчас бросил, а иначе – медленная и мучительная смерть. Больной согласно кивал, а потом уходил в глубину сада, садился на самодельную табуретку и, пока никто не видит, поджигал «Мальборо». И умер он на той самой табуретке. От тромбоэмболии – мгновенно и, как убеждала меня мама, безболезненно. Это была его последняя победа над судьбой.

Бабушка закончила мирские дела и ушла следом – сразу после первой годовщины. Последний год своей жизни Баба Настя безмолвной тенью слонялась по углам дома и занималась лишь тем, что давно довела до автоматизма: вязала, стирала бельё, крахмалила простыни, смахивала пыль с дедушкиных трофеев и подолгу сидела на лавочке под магнолией.

В детстве я даже не задумывалась, насколько сильно они друг друга любят. Они казались скорее соседями – двумя совершенно разными растениями, которые кто-то по ошибке запихнул в один горшок. Но со временем пришло понимание: преодолевая невзгоды, эти растения организовались в симбиоз, который делал их практически несокрушимыми вместе и совершенно нежизнеспособными врозь.

После смерти бабушки тётя Вера помогла маме купить квартиру и перебраться в город. А я навсегда попрощалась с кострами, морским берегом и звёздным небом. Сначала возвращаться было слишком больно, а потом стало незачем. Улыбаться совсем расхотелось.

– Эй, ты чего?

– Ничего. Просто лезет в голову всякое.

– Понятно, – протянула подруга, давно привыкшая к приступам меланхолии. – Давай приведём в порядок двор, кухню и спальню. А потом займёмся чердаком. Ты же не против? – вопросы она задавала тоном человека, который всё уже решил.

К обеду мы сидели в беседке, увитой стволами девичьего винограда, и ели бутерброды – Александр привёз столько продуктов, что хватило бы на неделю. Неплохо пообедав, парень уселся на продавленный диван, расположил на коленях ноутбук и стал ковыряться в какой-то таблице. А мы, как и планировали, полезли на чердак.

Среди пыли и паутины чего только не было – килограммы макулатуры и виниловые пластинки, плюшевые игрушки и ржавые велосипеды, приборы неизвестного назначения, провода, гвозди. Дом любезно открыл своё нутро и позволил в нём покопаться.

Сначала мы вскрывали коробки – лоскуты ткани, пустые фоторамки, поломанные гирлянды. Потом стали развязывать мешки – прожжённые скатерти, проеденные молью кружева, осколки ваз в бурой бумаге. Открыв один из мешков, Поля отпрянула с протяжным «фууу» – он был доверху набит свалявшимися, дурно пахнувшими звериными шкурками. Эту находку мы решили похоронить.

Спустя два часа Полина почти перестала восхищаться советской утварью, а я всё старательнее подтягивала перчатки. Нам удалось найти лишь пару кусков жатого муслина, пожелтевшие кружева и чёрный клатч с облезлой металлической застёжкой. Совсем отчаявшись, Поля рискнула залезть в самый тёмный, устрашающе пыльный угол.

– Ничего себе! Он принадлежал твоей бабушке? – воскликнула она, высвобождая из груды ветхого тряпья деревянный сундук.

– Не знаю. Впервые вижу.

Я провела пальцем по крышке. На перчатках остался слой серо-коричневой пыли.

– Красивый и, похоже, старый. Чей он? Может, спросить у Веры Аркадьевны? – глаза Полины влажно поблёскивали в предвкушении. Она старательно стёрла с находки грязь, обнажив витиеватые узоры на тёмном дереве.

По телу пробежала нервная дрожь, кончики пальцев заискрились. И это означало лишь одно – сундук лучше не трогать.

– Вчера, когда я спрашивала о чердаке, тётя очень странно отреагировала. Разозлилась, что ли. Может, ей неприятно, что мы тут лазим?

Я вспомнила наш с тётей разговор: резкую перемену настроения, раздражённый тон и фразу: «Сдался тебе этот хлам, ничего хорошего ты там не найдёшь».

– Ну она ведь не запретила, – продолжала Полина.

– Нет, даже наоборот. Сказала навести порядок и всё повыкидывать. Говорю же, странно. Она хранит поломанные веера от театральных костюмов и одноразовые пакеты, а от всего этого, – я обвела чердак рукой, – требует избавиться.

– В таком случае ты имеешь полное право заглянуть внутрь. Давай перетащим его поближе к свету, – подруга вцепилась в сундук, не успев закончить фразу.

Единственным источником света было небольшое окно на крыше. Солнце вырезало во мраке матово-белый квадрат. С душераздирающим скрежетом мы перетащили сундук в светлое пятно и стали разглядывать кованые узоры. Я сомневалась в своём праве копаться в чужих вещах, но оставить сундук в покое не позволяло любопытство. Руки то покрывались мурашками, то призывно зудели.

– Не открывается никак, заело, – пыхтела Полина, выковыривая язычок защёлки. – Может, Сашу попросим? Нам сил не хватает… Замок пристал намертво.

Вооружившись молотком, гвоздодёром и чёрт знает чем ещё, Александр минут двадцать уговаривал сундук явить своё содержимое. Поля вертелась вокруг и каждые полторы минуты напоминала: будь осторожнее, он ведь старинный. Когда под напором рук, впервые державших зубило, сундук нехотя отворился, Поля потянулась первой, но осеклась.

– Прости, это ведь вещи твоей семьи. Ты первая, – пока в глазах подруги горел интерес, пока я с трудом подавляла непонятно откуда возникший страх. Я знала, что дедушка закончил строить дом в конце 60-х. Но откуда у сельской учительницы и машиниста резной сундук? Он выглядел так, словно появился на свете гораздо раньше, чем Кёнигсберг стал Калининградом. А это никак не вяжется с историей нашей семьи.

– Рита, ты здесь? – взбудораженная подруга выжидающе смотрела на сундук, а Саша застенчиво выглядывал из-за плеча.