Н Савченко – Касание (страница 9)
Деваться некуда: я склонилась над сундуком и начала аккуратно вытаскивать содержимое – свёртки из грубой, расползающейся материи. Ткань сложили особенным образом, соорудив что-то вроде кармана.
– Разверни его, – прошептала Полина, подсев ещё ближе. Я повертела свёрток в руках, нашла отходящий срез и потянула. На свет показался кусочек белого кружева на чёрной подложке. Я извлекла из льняного свёртка маленькое чёрное платье и белый кружевной фартук.
– Кажется, это школьная форма, – я тоже зачем-то перешла на шёпот.
– Да, раньше такое носили, – Поля, казалось, ничуть не удивилась находке. – Можно посмотреть?
Я передала сарафан подруге и принялась разворачивать второй свёрток. В нём хранилось нежно-розовое ситцевое платье с отложным воротничком и несколько детских комбинезонов – коричневый, горчично-жёлтый и ярко-красный. На каждой вещи была вышита буква «Н», украшенная замысловатым цветочным узором. На толстой и довольно грубой ткани нежно-голубые шёлковые нити выглядели странно – как вензеля на чугунной сковороде.
– Как красиво! Может, это вещи твоей мамы? – заговорив о матери, Поля осеклась. – Или тёти Веры. А что значит «Н»?
– Бабушку звали Настей, – я отвечала подруге с улыбкой, но чувствовала себя неуютно, как будто вторгаюсь в чью-то личную жизнь. Но любопытство было сильнее вежливости.
– О Господи, – прошептала я, развернув третий свёрток. Поля тут же отложила розовый ситец и замерла в немом восторге. В моих руках переливался небесно-голубой шёлк. Лучи солнца отражались от гладкой ткани, рождая блики. Рукава и подол платья украшала тончайшей работы вышивка. Мне тут же захотелось снять перчатки и провести пальцем по вышитому серебру.
– Рита, это ведь настоящее сокровище! Именно то, что мы искали! – Полина гладила струящуюся ткань и трепетала от восторга.
– Это явно не советская вещица. Неужели дореволюционная? – даже мужчина, совершенно далёкий от старинных туалетов, был заинтересован.
Платье выглядело непропорциональным – лиф казался крохотным по сравнению с длинной юбкой. Мы расстелили на полу чистую простынь и разложили сокровище.
– Два метра, не меньше. На кого же его шили? – спросила Поля, старательно разглаживая складки юбки.
– Похоже, это шлейф, а талия сильно завышена, – я обнаружила несколько дыр и тёмные пятна на лицевой стороне юбки. – Посмотри, оно испорчено.
– Нужно отнести к швее, – постановила Полина, с пристрастием изучая каждое пятнышко. – Только представь, как роскошно оно будет выглядеть!
– Вы ведь не собираетесь его надевать? Таким вещам место в музее, а не на студенческой дискотеке, – Александр встал на защиту исторического наследия.
Поля рывком поднялась, подперла бока руками и пошла в наступление. Ростом чуть выше полутора метров, с двумя косичками и круглыми, румяными от негодования щеками она выглядела вполне устрашающе.
– Во-первых, это не дискотека, а тематический бал. Во-вторых – в музеях и так полно вещей, и что с того? И вообще, с чего ты взял, что оно годится для музея? Может, его сшили лет пятьдесят назад для какого-то особого мероприятия?
– Да какое мероприятие в этой глуши? – парировал Саша и бросил на меня виноватый взгляд. – Ты уж прости.
– И что ты предлагаешь? Запихнуть его обратно в сундук и замуровать в стене? Платья на то и платья, чтобы их носили, – тон подруги становился всё жёстче. Саша едва заметно попятился.
Я прочистила горло и, обращаясь сразу к обоим, заключила: посоветуюсь с тётей, и затем решу, что делать с вещами. В конце концов, они принадлежат не мне.
– Прости. Что-то я разошлась. Конечно, решать тебе.
Александр развернулся на пятках и с видом победителя покинул чердак. Если бы не хлипкая деревянная лестница, жалобно скрипевшая от каждого шага, важничать было бы удобнее. Поля нахмурила тонкие брови, шумно выдохнула и тут же забыла о перепалке.
– Смотри, снаружи он гораздо больше, чем изнутри. Может, ещё как-то открывается? Надо проверить!
Настроение у Полины менялось так быстро, что секундная стрелка не поспевала. Обычно это вызывало восхищение, но в тот день восхититься не получилось.
– Всё-то ты знаешь! Может, не будем ничего ковырять? Нам вообще не следовало сюда лезть, – вообще-то хотелось сказать «вам», но я вовремя опомнилась. Пыльный, никому не нужный сундук внезапно стал казаться сокровищем, которым не стоит делиться.
Полина уловила недосказанность. Она сцепила руки в замок, запрещая себе к чему-либо прикасаться, и сделала шаг назад. А я тем временем стала наспех заворачивать находки в куски льна.
– Ладно. Я пока спущу вниз то, что ты решила оставить. Нам всё равно скоро выезжать, – голос подруги звучал безразлично, во взгляде читалась обида.
Как только русая макушка скрылась из виду, я принялась себя ругать. Лайка-самоед.
Глава 8. Сорок четыре копейки
От предложенного чая Полина отказалась. Я проводила гостей до ворот и, оставшись одна, огляделась. День помрачнел: над головой повисли ватные тучи, а солоноватый ветер набирал силу. Поёжившись, я зашагала к дому.
Хозяйский глаз наверняка подметит разводы на окнах, пару отвалившихся от внешней стены кирпичиков и покосившуюся лавочку, которая распухла и пошла трещинами. Будет ли тётя довольна? Сможет ли жить в этой глуши? Чем старше становилась Вера Аркадьевна, тем сильнее её тянул этот дом. Быть может, лет через тридцать и я начну питать к нему болезненную нежность? Но не сегодня.
Остаток дня я провела в атмосфере глубочайшего уныния. Юным девушкам такое идёт на пользу – способствует продуктивности, поэтому уже к закату в списке дел стояли одни галочки. Тогда я вооружилась фонариком и снова забралась на чердак. Под крышей по-прежнему пахло пылью, влагой и деревом. Из окна пробивался тусклый закатный свет, а давно перегоревшая лампочка лениво покачивалась из стороны в сторону. В центре балабановской сцены стоял он – деревянный сундук, из-за которого я так неожиданно потеряла самообладание.
Внимательно изучив находку, я с досадой констатировала: Полина была права. Снаружи сундук больше, чем изнутри. Под светом фонаря я ощупала крышку, покрытую узорами из почерневшего металла. Затем перешла на гладкое нутро. Перчатки зацепились за неровность – свет очертил небольшой металлический выступ и выемку под ним. Такая же конструкция нашлась на противоположной стенке.
Кажется, нащупала.
По телу пробежала волна предвкушения. Я надавила на выступы, но ничего не вышло. Вбок не шло, вниз тоже. Может, мне не хватает силы? Механизм заржавел? Я с таким упорством мучила сундук, что подушечки пальцев начало саднить, а плечи свело от напряжения.
За воодушевлением последовало разочарование. Я отстала от сундука и уселась на кусок дырявой советской простыни. Одежда перепачкалась пылью, на лбу выступила испарина. Может, он просто не хочет, чтобы его открывали? Может, его место здесь – среди забытых вещей, которые зачем-то пережили своих хозяев?
Собравшись с мыслями, я решила предпринять последнюю попытку: либо сундук откроется, либо я навсегда о нём забуду.
– Если это хоть как-то меня касается, расскажи… – сказала я не то дому, не то самой себе. Надавила, затем потянула вниз и слегка вбок. Щелчок. Из деревянной коробки выскочил небольшой ящик. Присмотревшись, я обнаружила геометричные отступы и объёмный узор по центру – это же ручка! Теперь разгадка казалась до смешного очевидной.
Я выдвинула ящик и замерла в нерешительности. Ожидала увидеть изысканную брошь, веер, кольцо с огромным камнем или письма. Но потайной ящик скрывал обыкновенную школьную тетрадь с синей обложкой. Округлые буквы сливались в очевидное словосочетание «Тетрадь общая». Но как только я подцепила обложку за потрёпанный уголок, по рукам пробежала дрожь.
На желтоватых страницах хранились простые, но довольно реалистичные рисунки карандашом. Кое-где виднелись односложные пометки, оставленные витиеватым почерком. В тетради не было ни числа, ни имени, зато были артикул, ГОСТ и цена – 44 копейки.
Спустившись, я разместилась на диване. Закинула ноги на протёртый подлокотник и в мигающем свете торшера принялась изучать каждый рисунок. В «Тетради общей» жил щенок с бантом на шее, удивительной красоты гребень с крохотными ландышами, набросок пруда, пожилая женщина в затейливой шляпе. Не покидало ощущение, что эти картинки как-то между собой связаны, но как?
Иногда полупрозрачные рисунки перемежались со знакомыми буквами. Хозяйка тетради писала о погоде:
О родителях:
О сестре:
Каждое слово – тоска и безнадёга. Тусклый свет торшера, голые ветки, царапающие оконные стёкла, пропахшая временем медвежья шкура – всё вокруг усиливало тревогу. А после прочтения очередной записи стало совсем не по себе.