Н Савченко – Касание (страница 10)
Внизу страницы тонкие линии переплетались в две фигуры – это были медвежата, закрывающие лапами крохотные мордашки. Я соскочила с дивана так резко, что закружилась голова. Сползла вниз, вцепилась руками в медвежью шкуру. Неужели она пишет о той самой комнате, в которой я сейчас сижу? Бабушка ненавидела медвежью шкуру – при каждом удобном случае грозилась выбросить. Но дедушка стоял на своём. А когда он умер и тётя предложила убрать трофей, бабушка, на удивление, отказалась. Спорить никто не осмелился. Хозяйка дневника называла охотника “папа”, но в семье Аксёновых было всего две дочери – сначала родилась тётя Вера, а через восемь лет – моя мама. От одной мысли, что строки эти могли принадлежать моей матери, стало нестерпимо больно. Ведь я, к собственному стыду, не могу даже узнать ее по почерку. Умела ли она рисовать? Не знаю. Я ничего о ней не знаю.
Когда я была подростком, нам было не до разговоров. Всё, что я помню – это бесконечные походы по врачам. Каких только диагнозов мне не ставили: от эпилепсии до шизофрении. Мама говорила, что я послана ей в наказание и часто плакала. Но каждый раз, когда очередной доктор, знахарь, травник или колдун спрашивал, с чем мы пришли, мама с упоением принималась за рассказ, не давая мне вставить ни слова. Казалось, что ради этих моментов она и живёт.
Лет в 13 я смекнула, что честно отвечать на мамины вопросы опасно, и научилась превосходно лгать. Нашла у бабушки книжку какого-то именитого доктора и узнала о симптомах остеопороза, ишемии и чёрт знает чего еще. Так вместо галлюцинаций я стала видеть сны, вместо жжения на кончиках пальцев – ощущать ломоту в костях, а в обмороки падала только от усталости. Врачи разводили руками и прописывали бесконечные таблетки, сиропы, уколы, но лучше не становилось. В седьмом классе мама забрала меня из школы. А в девятом…
Не желая поддаваться болезненным воспоминаниям, я снова сосредоточилась на дневнике. Страницы шуршали, одну за одной открывая мне чьи-то мысли. Знать бы только, чьи. Односложные заметки не давали никакого понимания. И только в самом конце тетради витиеватый почерк заполнял почти всю страницу.
Под сообщением, оборванном на полуслове, кто-то изобразил гибкую женскую спину. Голова девушки, склоненная набок, почти полностью перекрывала лицо второго участника сцены – мужская фигура обхватывала женскую за талию и вела, словно в танце. Из петлички мужского костюма выглядывала платок с символом, похожим на герб – стрела и звёзды. Высокая прическа, струящаяся ткань и широко скроенные рукава, ниспадающие с острых локотков.
Перечитав заметку трижды, я окончательно убедилась, что дневник и рисунок – творение одних рук. Происходящее было похоже на распустившееся по краю полотно – тут и там торчат ниточки правды, но стоит потянуть за одну, как она рвется. И приходится начинать заново.
Прижав руки к стучащим вискам, я подошла к окну. На небе сиял безукоризненно ясный месяц. Края его, острые как лезвия, рассекали небесную синь. Ветви – цепкие паучьи лапы – гнулись под натиском морского ветра. Слух улавливал скрежет обиженного дома, вой соседских собак и уханье ночных птиц.
Мой маленький мир казался темным, холодным и враждебным. В ответ на это ощущение в голове возникла другая картина: в ярко освещённой комнате с цветочными обоями сидит Полина, прямо на сашиных коленях. С гулькой на голове, в смешной пижаме она делится с любимым планами – они будут до поздней ночи обсуждать дом, который обязательно построят, придумывать имена будущим детям и выбирать страны для отпуска. А после долгих разговоров уснут в обнимку.
Эта картина предстала передо мной так живо, что даже захотелось улыбнуться. Ведь если мне не суждено испытать такого счастья, я смогу погреться в его лучах – побывать на свадьбе, где все ревут в три ручья, прийти в гости субботним вечером, захватив любимые пирожные к столу, подержать на руках младенца. Я искренне радовалась за Полю и любила её, как сестру, которой у меня никогда не было.
Порыв мартовского ветра распахнул кухонное окно, пронесся по комнате и сжал ледяной хваткой голые щиколотки. По ногам побежали мурашки. Я с раздражением закрыла окно и, полная решимости, ринулась к дивану.
Я имею право знать правду! Я имею право знать, почему в моей жизни все идет наперекосяк. И что за вещи хранятся в доме моего детства. Притащив несколько сырых подушек, я сняла перчатки и уселась на медвежью шкуру. Обнажённые руки, не привыкшие к холоду, свело судорогой. На кончиках пальцев заискрился ток. Вот оно! В этих вещах что-то есть! Не дав себе передумать, я тут же запустила пальцы в мягкую медвежью шерсть и приготовилась к удару.
Воздух застрял на вдохе, плечи напряглись, глаза зажмурились и… ничего. Тогда я схватила старую тетрадь (какое это блаженство, чувствовать кожей) и жадно ощупала каждый листик. Ответы никак не желали приходить. Накатывал гнев. Почему это не происходит тогда, когда мне необходимо? Почему я не могу извлечь хоть какую-то пользу из этого проклятья?
Пальцы кололо все сильнее, но как бы я ни старалось, перед глазами стояла лишь знакомая комната. От обиды защипало в глазах. Первая слезинка упала на пол и тут же впиталась в шкуру несчастного животного. Кажется, с этой соленой каплей по щеке скатился весь гнев, чтобы уступить место привычному смирению.
– Чего же ты хотела? С тобой всегда так. Есть люди, которые получают то, чего хотят. А есть такие как ты, – пробормотала я, спрятав лицо в ладонях.
Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы унять чувства и трезво посмотреть на ситуацию. Узнать правду можно и традиционным способом – для начала нужно поговорить с тётей. Она наверняка знает, чей это дневник. Убедив себя, что всё решено, я бросила случайный взгляд на кусочек голубого шёлка.
А что, если?..
Повинуясь иррациональному желанию, я стянула с себя свитер и брюки, бережно развернула платье и ступила ногами в образовавшийся круг. Шёлк приятно холодил кожу, и вся она покрылась бисером. Я просунула руки в короткие рукава, прижала лиф к обнажённой груди и замерла. Снова ничего. Шумно выдохнув, окинула глазами свои ноги – под голубым шёлком виднелись очертания коленей, а расшитый серебром подол волочился по полу. Вдруг очень захотелось на себя посмотреть – полюбоваться выстраданной кем-то красотой, почувствовать себя иначе.
Большое зеркало было только в бабушкиной спальне. Занавешенное белой простыней, оно висело неподалёку от окна. Не включая свет, я проскользнула в соседнюю комнату и открыла шторы. Лунный свет пронзил воздух. Резким движением я сдёрнула с зеркала пыльную ткань. Шёлк, озарённый лунным светом, заискрился. Складки сияющей ткани очертили полновесные ноги, талию и бугорок живота. Застегнуть платье в одиночку было невозможно, поэтому лиф приходилось держать рукой. Рукава соскальзывали, обнажая покатые плечи. Я достала из пучка заколку, и тёмные волосы волнами рассыпались по спине.
Казалось, что в зеркале отражается кто-то совсем другой. Кто-то с длинной шеей, тонкими запястьями и хрупкими пальцами. Кто-то с чёрными глазами и почти белыми губами. Кто-то неживой. Слушая лишь своё дыхание, я опустилась на колени и медленно, словно в мягкое облако, провалилась в забытье. Ни боли, ни страха, ни горечи – только тёплое течение, уносящее вдаль. Только белый туман, из глубин которого пробиваются размытые образы.
Я видела рябые запястья на нежно-голубом фоне. Пальцы с обломанными ногтями сжимали иглу, за ушком которой тянулась тончайшая серебряная нить. Голова с буйными светлыми волосами склонялась над деревянной партой. Уже знакомые руки, подрагивая от напряжения, держали грифель карандаша. А потом я увидела, как тонкие, почти прозрачные пальцы цепляются за чью-то загорелую шею. Из медово-карих глаз одна за одной выкатываются слезинки. Смуглая, натруженная ладонь ложится на кудрявую голову, а тонкие мужские губы, обрамлённые щетиной, шепчут: «Ты, пожалуйста, возвращайся».
Время перестало существовать – каждый сантиметр моего тела расслабился, каждая рана затянулась, каждая слеза превратилась в сияющий хрусталь. А после мир начал приобретать очертания – приглушённые цвета медленно наливались краской, белый свет превратился в солнечное тепло. Я проснулась, лежа на пыльном ковре. В объятиях голубого шёлка.
Эйфория мигом отступила. Я провела ночь на ледяном полу нежилого дома и, сама того не заметив, продрогла до костей. В голове кружились смутные образы – словно кто-то дал мне ответы, но забыл их расшифровать. Не чувствуя пальцев, я побрела в зал, натянула одежду и принялась писать. А может, лучше нарисовать?
Глава 9. Я выбирала жизнь
Вернувшись домой, я прошмыгнула в свою комнату и спрятала находки в глубине шкафа. Прежде чем задавать тёте странные вопросы, я решила подготовиться. Весь день копалась в интернете, а вечером, когда Вера Аркадьевна ушла на прогулку, поступилась одним из главных своих принципов – тайком залезла в её комнату.