Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 8)

Атыляхан соглашается и мы плывем на тот берег, к причудливому мертвому островку средневековья. Прежде всего мы направились в церквушку, обросшую мхом и травою, огороженную частоколом, за которым валялись во множестве гнилые кресты намогильников.

— Кого здесь хоронили. Волосатых Нохшоччо[2], заснувших во время боя с нашими предками и от «рыжей девки — кож-эппе».[3]

— А ваших нет здесь.

— Наших нет. Наших они бросали в реку, в ту, которую называли грязным именем. Они хотели этим показать, что мы им не страшны, что они с нашим братом вот как обращаются, бросая в самое худое и поганое, что есть на свете место…

Я знаю, что эта речка, впадающая в реку Ясачную, действительно называется так, хотя на карте для благозвучия пишется «Гавенюхово».

«Улица», ведущая от церквушки к домикам, с крошечными в квадратный дециметр окошечками (чтобы медведь не мог просунуть лапу) заросла кустами тальника и красной смородины, а через крышу одной избушки, провалившейся от времени, выросли рядом береза и лиственница.

— Где береза — там лежит золото, где лиственница — там медные деньги, — говорит юкагир, указывая на эти деревья.

Башня, служившая некогда наблюдательным пунктом и крепостью, откуда отстреливались засевшие там стрельцы, имела вид дряхлой старушки в одежде из мхов, травы и грибов. Оторвавшиеся обветшалые доски глухо поскрипывали.

Солнце уже зашло. Надвигалась осенняя ночь, которая в этих местах бывает темнее украинских. Атыляхан заторопился, и я с сожалением, что покидаю интересное место, сел в лодку. Мы тронулись дальше.

2

Веселое пламя костра освещало смуглое лицо моего товарища. Он сидел, сложив под себя ноги, и пил сделанный из бересты чай. Он не захотел пить со мною какао, оно казалось ему горьким и невкусным.

— Про какое золото и медные деньги ты мне говорил? — вспоминаю я.

— Да вот, здесь жили когда-то люди… и среди них был старик Пятков. Большой человек. Он был очень богат, жил двести лет и за это время накопил много золота и целый амбар медных денег. Потом все люди умерли и он, оставшись один, все богатство своего племени взял себе. Потом он еще жил, потом превратился в злого духа — демона Чульди-Пулут. А когда его дом и амбар провалились в землю, то выросли два дерева. От золотого корня — береза, а от медного лиственница.

— А вы не пробовали раскопать их и деньги взять себе?

— Нет. Разве можно что-нибудь брать у покойника? Нельзя. Вот якуты пробовали, но их Чульди-Пулут прогонял палкой, бросал камнями, напускал снегу. Он никого близко не подпускает.

Мы лежали под одним одеялом и разговаривали до самого рассвета. Он рассказал мне, что раньше здесь жили русские казаки. Они появились сюда внезапно, построили крепость, захватили у юкагиров женщин и девушек и сказали, что те смогут вернуть их себе обратно, если принесут за женщину сто сороков, а за девушку пятьдесят сороков соболей. Тогда юкагиры стали драться, но были побеждены, так как казаки убивали их, стреляя огнем из «куку-дейе», т. е. из «дьявольского лука». Поневоле пришлось охотиться на соболей в течение многих лет, чтобы выкупить себе жену, дочь или сестру. Но многих не удалось вернуть, так как «мохнатые люди» сами на них поженились или увезли куда-нибудь и продали.

После этого в край пришли якуты и много русских. Они возили хлеб и купеческие товары из Якутска, а потом и из Охотска, через верховья реки Индигирки, через Кыхылбалыктах. Все это пространство представляет из себя сплошную «недоделанную» землю. Горы, тайга и болота здесь густо перемешались между собою… Летом вся поверхность бывает похожа на грязное месиво, на яму, наполненную черной жижей, где легко утонуть… К этому надо еще прибавить тучи комаров, заживо заедающих людей и животных…

Три тысячи верст приходилось покрывать в течение всего лета, т. е. за три-четыре месяца. Чтобы перебросить груз в тысячу пудов, требовалось 300 лошадей и 60 людей. Это страшно удорожало цену перебрасываемых товаров. Потом, когда местное туземное на селение познакомилось с русскими товарами, с водкой и табаком, и когда из Якутска в край было переброшено много чиновников, полицейских, купцов и попов, потребность в товарах увеличилась. Но перебросить свыше 4000 пудов груза по непроходимым дорогам было свыше человеческих сил.

В это время предприимчивые купцы и чиновники, гонимые колониальной политикой самодержавия и интересами личной наживы, узнают, что «юкагерки» и «ламутки» верховьев Колымы ездят на побережье Охотского моря ловить рыбу и покупать товары. Дальнейшая проверка этих слухов привела к открытию тракта Сеймчан-Ола. Этот путь оказался удачным, так как в селение Ола приходили суда из Владивостока (раньше из Порт Артура) по 2–3 раза в лето. А до верховьев Колымы — за 1000 верст — легко было перебросить десяток тысяч пудов груза на ламутских оленях, а затем из местности Сеймчан сплавлять их вниз по Колыме на плотах. Это «открытие» и привело к «закрытию» Оймяконского тракта.

Не так давно, в 1911–1912 году, был открыт морской путь, ведущий в устье р. Колымы прямо из Владивостока (через Берингов пролив), который почти вдвое удешевлял стоимость переброски товаров и вдвое увеличивал количество перебрасываемых грузоа, доведя их до 23–24 тыс. пуд. за рейс. Два-три удачных рейса парохода, и слава закрепилась за этим путем. После этого «закрылся» нашумевший Сеймчано-Ольский тракт.

3

Но оказалось, что радоваться этому было преждевременно.

Начиная с третьего года после открытия нового пути, пароход «Ставрополь» по дороге к устью р. Колымы был затерт льдами. Через год он опять не дошел до устья Колымы, а после революции 1917 года и вовсе перестал ходить. Местное население вынуждено было голодать.

— Что мы только не делали тогда, — вздыхает Атыляхан. — Особенно страшно было бывало в 40–50 градусные морозы добывать огонь, высекая искру камень о камень, или натирая дерево о дерево… А курить… Запас рыбы кончился, скота нет, оленей нет, охотиться — нет пороху, что делать во время долгих зимних месяцев. — Вот и курим — тогда. Все-таки терзания голода забываются на некоторое время.

— А что вы курили?

— Мы курили грибы мухомор, смешанный с заквашенным медвежьим калом. Тогда лучше бывает, ибо если курить один мухомор, то десна распухает, сильное головокружение бывает, а потом рвота. Думаешь, что вот-вот кишки вылезут через рот.

— А пили что?

— Пили отвар из шиповника или черных грибов, растущих на стволах березы.

— Вот скажи, Атыля, в такие годы как в живых остаетесь?

— Мы… не все. Многие умирают. Страшно рассказывать.

Атыля прислушивается к безмолвной, как бы застывшей реке и притаившемуся лесу и тихо, как бы боясь потревожить их покой, продолжает:

— Мы кочевали тогда по реке Ясачной, целым родом. По соседству кочевал другой род… Лето мы провели вместе. Промысел рыбы был неважный — не было сетей и неводов. Началась осень. Надо было идти на охоту — на лосей, на оленей, на белку, но не было пороха. Якуты сказывали, что пароход опять застрял во льдах… Делать было нечего. Сидели… Ставили ловушки на зайцев, но не попадались — все снегом заметало. Зима пришла, голод начался… И чем сидя умирать, укочевали мы вверх по реке: может быть попадется какая-нибудь живность. Было у нас пять собак — всех съели. Ели старые ремни, старые кожаные сапоги. Сначала их подмачивали, потом жарили на огне, а когда они начинали пахнуть горелым, — мелко крошили в воду и варили. Потом клали туда листья и почки от ивы, или кору лиственницы — заболонь. Получалась каша.

Потом, когда мужчины, изнуренные ходьбою в поисках пищи валились с ног, женщины случайно нашли берлогу медведя… Но как его убить. Вот они думали, думали… Набрали сухого хворосту, набили его в отверстие берлоги и подожгли… Медведь задохнулся. Вот этим род наш и спасся. А вот другой род вымер.

— Довольно, Атыля. Хватит.

Я долго лежал, раздумывая над рассказом Атыля. Все это — режим колониальной политики царского самодержавия. Но теперь этого нет, теперь советы. И положение юкагиров теперь иное… И вдруг в этом, например, году, или будущем… пароход опять застрянет во льдах. Что тогда? Нет, этого не должно быть! А затем надо еще изыскать пути, ведущие этот край к теплому Охотскому морю. Надо!

4

Я задался целью во что бы то ни стало найти такой путь, который приблизил бы эту застывшую в условиях каменного и костяного века страну к советской культуре. Расскладываю карту и задумываюсь; если бы река Колыма имела не 112 км длины, а, скажем, 2500–3000 км при ширине в два км и была бы судоходна до самых своих истоков, тогда… тогда еще не все. Было бы весьма желательно, чтобы все русло ее лежало не так, как указано на карте, а километров на 2500–3000 восточнее. Вот тогда было бы все. Тогда этот край, ледяная тюрьма юкагиров, была бы «цветущей» страной. Здесь и рыба, и пушнина, и лес, и оленеводство и золото — все нашло бы свой выход.

Каменный уголь, занявший пространство между устьем Колымы и Чауна для приходящих из Владивостока судов, заменил бы те десятки тысяч пудов дорогого угля, который закупается в Японии. Уголь р. Зырянки — в верховьях р. Колымы покрыл бы потребность местного речного флота. Берега рек покрылись бы лесопильными заводами, устья рыбоконсервными, а верховья — металлургическими заводами…