Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 7)
И когда в 1920 году Туркестан полностью стал советским, перед нами стала задача: включить его равноправным членом в Союз Советских республик, равноправным не только политически, но и социально и культурно.
До 1926 года Туркестан был краем изумительного чертежа грандиозной устаревшей и запущенной оросительной системы, созданной и ежедневно поддерживаемой тяжелым трудом населения. Краем хлопка, сырьевым центром нашей текстильной индустрии. Краем риса и фруктов. И вместе с тем краем, развращенным и обозленным хищной русской колонизацией, краем смертельной вражды русских с коренным населением и отдельных племен друг с другом, переплетающейся с классовой борьбой внутри племен. Краем, где золотые культуры хлопка возделывались первобытным омачем, а молотьба происходила способом, установленным еще 5 тысяч лет тому назад в древнем Египте — копытами животных. Краем, где господствовал деспотизм духовенства и племенных вождей. Краем, где жены покупались и продавались как товар и вечно носили на лице клеймо своего рабства (паранджу). Краем, где процепт грамотных женщин не достигал одного. Краем застывшей культуры.
Как сдвинуть его с места? Как бросить его сразу на 300 лет вперед. Где здесь тот апатит, которым можно было бы привести в движение скрытую энергию земли?
Такая сила была найдена в том же году. Этой силой была водно-земельная реформа. Чтобы раскрыть этот край и двинуть его вперед, нужно было ухватиться только за ту силу, которая его создала — за орошение.
Водно-земельная реформа 1926 года отняла у племенной и байской верхушки управленне арыками. Одновременно крупные участки были конфискованы и распределены между малоземельными дехканами и батраками. Стали строиться новые бетонированные каналы и усовершенствованные плотины. И уже через 3 года после реформы, прежние крошечные поля, по которым быки тянули первобытный омач, объединяются в колхозы и по ним впервые проходит трактор.
С крушением арычно-феодальной и арычно-колониальной системы рушится и быт, на ней построенный. Женщины снимают с себя клеймо товара — паранджу. Туркменки входят в советы, идут в школы, в техникумы, на советские фабрики. Водно-земельная реформа освободила скрытую до того энергию. В недрах Узбекистана найден уголь, расширяются посевы хлопка, вводятся новые культуры кендыря, заменяющего хлопок, тоу-са-гыза и хандриллы, дающих каучук.
Сколько таких центров освобождаемой энергии в нашем Союзе? По плану пятилетки, сейчас, строится 518 предприятий. Каждое из них возникает по-своему, по-новому. И общее у них только одно: все они разные следы единой организованной воли, все они части единого чертежа.
Каков же будет этот чертеж? Как разместятся, как соединятся между собой новые центры, новые сгустки человеческой энергии?
Раньше заводы были скучены на небольшом пространстве в больших городах. Старый город, где были сосредоточены банки, технические силы, рабочие, и хорошо налажен транспорт, притягивали к себе новые фабрики и заводы. Но старые наши большие города строились большей частью совсем не в тех местах, которые были выгодны для промышленности. Часто вокруг старого города нет ни промышленного сырья, ни источников энергии.
Ленинград, например, был построен у Финского залива потому, что это место удобно для торговли с Западом. Ленинград строился как торговый город и как центр власти. Здесь была столица, здесь были рабочие, здесь были деньги. Поэтому впоследствии здесь и возникли заводы. Но пищи для заводов и фабрик здесь не было. Приходилось таскать ее за тысячи верст — с Донбаса и из-за границы. И в таком положении были почти все русские крупнейшие предприятия.
Поэтому-то после Октябрьской революции и встал вопрос о самом существовании Ленинграда, как промышленного центра: найдет ли он себе пищу, найдет ли энергию для работы своих машин?
И оказалось: такая энергия есть тут же, под боком у Ленинграда. Вся Ленинградская область изрезана реками. Мощными пластами на протяжении сотен километров залег здесь торф. Энергия, полученная от напора воды и сгорания торфа, может быть превращена в самый совершенный вид энергии — в электрическую.
Потому-то Республика в годы голода, гражданской войны и разрухи бросила все силы, все средства на создание Волховстроя. И теперь мы знаем: новые электрические станции — Волховская, Свирская и Дубровка и в будущем Невская — дадут Ленинграду энергию. Хибинские апатиты, нефелины, сланец и лес — дадут сырье для работы ее промышленности. Ленинград возрождается как новый промышленный центр.
Новые промышленные центры — это узлы, опорные точки нашей новой карты Союза. Но эти новые центры не будут похожи на наши старые промышленные центры, где скучены предприятия чуть ли не всех видов промышленности. Наши новые центры возникнут там, где для них есть сырье и энергия. Они будут объединять только те виды промышленности, которые можно и нужно объединять. Вместо наших старых городов-гигантов возникнут города с населением не более 60–70 тысяч.
Но создавая «города-специалисты», мы создадим между ними более тесную связь, чем между нашими старыми городами. Возьмем для примера два новых промышленных центра: центр железной руды на Урале с его новым городом Магнитогорском и центр каменного угля в Кузнецком бассейне в Сибири. В Магнитогорске и в Кузнецком бассейне возникают два совершенно одинаковых завода: оба будут вырабатывать чугун. Для выработки чугуна нужна руда и уголь.
Но в Магнитогорске есть только руда и нет угля. А в Кузнецком бассейне есть только уголь и нет руды. Поэтому оба эти завода связываются железной дорогой в одно хозяйственное целое. Вагоны, прибывающие из Кузнецка в Магнитогорск с углем, будут уезжать обратно в Кузнецк, груженные рудой. Так возникают два города-брата, разделяемые пространством в 2 тысячи километров, но связанные волей людей в одно целое.
Но в будущем мы получим еще большую свободу планировки нашей земли. И это время наступит тогда, когда будет завершена электрификация Союза. Паровой котел питается топливом. А топливо как-то нужно подвозить. Электрическая энергия может передаваться на любое расстояние. Ленинград будет питаться током с Волхова, со Свири, с Невы. Те же станции могут питать и двигатели далеких деревень, далекой глуши.
Сейчас у нас в СССР работают 30 районных электростанций. К концу пятилетки будут работать 82. И вот, например в Иваново-Вознесенской области, станции соединят свои провода. Вся область покроется сетью, по которой потечет энергия. В любом месте она может быть превращена в силу, движущую машины на фабриках, плуги на полях, лесопилки в лесу.
Затем сеть Иваново-Вознесенской области соединится с сетью Московской области. А к ней примкнут провода Ленинградской области, Урала, Украины. Весь наш Союз будет пронизан единым потоком энергии, питающейся сотней электростанций.
Мы строим пока наши предприятия в местах добычи энергии и сырья. Но ведь сырье всюду. Трудно найти такое место нашего Союза, где бы не было сырья. Там, где нет железа и меди, есть хлопок, пшеница, рожь; где нет ржи, есть лес; где нет ни хлебов, ни леса — есть мох, водоросли. Все это пока спит, ожидая твердой уверенной руки нового хозяина.
Пока у нас недостаточно источников энергии. Поэтому сейчас наши новые предприятия оседают гнездами, вокруг источников энергии. Когда же все наши электростанции сольются в единую сеть, мы будем независимы от источников энергии. Мы будем создавать предприятия и селения в местах добычи сырья, а это значит — всюду.
Единая энергетическая сеть позволит нам добывать и обрабатывать сырье механическим путем, где бы оно ни находилось: руду в горах, чугун на заводах, лес в тайге, хлеб на полях. Полная электрификация нашей страны даст нам победу над расстояниями, победу над пространством, единое социалистическое хозяйство.
Но она даст нам кроме того и ключ к социалистическому расселению. Она позволит расселить людей небольшими группами, равномерно по всей земле. Вместе с одинаковыми условиями работы она создаст одинаковые условия жизни. Она уничтожит чудовище больших городов, она уничтожит и наши теперешние деревни.
Она создаст новый социалистический чертеж нашей земли.
Тэки Одулок
Пропавшая река
1
Старая полуразвалившаяся церковка с оградой, башня с бойницами и между ними — десяток покосившихся рубленных избушек с плоскими крышами, напоминающих опрокинутые сундуки. Вокруг кусты ольховника, ивы, молодые лиственницы.
Издали, когда мы плыли по реке Ясачной на крошечных лодках, сделанных юкагирами из трех тонких, как фанера, досок белого тополя и сшитых сухожилиями собак, — казалось, что перед нашими глазами осколок древней сибирской Руси времен Ермака. Кто бы мог подумать, что в такую даль, за 12 000 километров от Москвы занесется крепостная башня древних стрельцов и их церквушка. А что, если там еше живет кто-нибудь? Может быть, мы встретим там бородатых людей в средневековых длиннополых одеяниях?..
— Не надо туда ходить, — предупреждает меня мой спутник — юкагир средних лет, стройный и мускулистый. — Не надо… там живет Чульди Пулу…
— Чульди Пулут? — Людоед, человек-демон? — Но Атыляхан, разве у нас нет винтовок, разве ты не веришь в силу и отвагу, переданные тебе твоими храбрыми предками.