Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 6)

Здесь вышли на поверхность обычно скрытые в земле щелочные породы, здесь природа раскрыла одну из самых таинственных своих лабораторий. И как будто нарочно, она тьмой и буранами, мошкарой и болотами скрыла ее от людей. Население обеих тундр, занимающих площадь 1 500 кв. километров, до 1929 года состояло всего из 10 лопарских семей. Они кочевали здесь со своими оленями, ловили рыбу, собирали ягоды.

Сохранилась память о «европейцах», рискнувших проникнуть в эту сказочную страну. Лопари до сих пор рассказывают, как когда-то к ним явился «человек в высоких сапогах и другой человек, который ему все варил и делал». Это был финский географ Рамзай, посетивший тундру в конце прошлого века и составивший первые карты и описание края. Затем заходили сюда случайные путешественники и исследователи. Среди них — писатель Михаил Пришвин. В 1915/16 году железная дорога прошла всего в 30 километрах от тундры, но никто не поинтересовался исследовать эту тундру.

В 1919 году тундра увидела странных гостей. Одетые в великолепные сукна хаки, с револьверами у пояса и винтовками за плечами, они партиями бороздили тундру, откалывая топориками куски скал. Это были англичане-оккупанты.

Что привело их сюда, где не было ни Советских войск, ни деревень, ни заводов? Неужели прельщало их покорение 10 лопарских семей?

В 1920 году, когда были сброшены в море странные посетители тундры, стали прокладываться в ней новые следы. Сюда пришли несколько молодых ученых и студентов Географического института. Проехав на поезде до станции Хибины, они разошлись и прошли по Хибинской тундре несколько десятков километров. С тех пор каждый год повторялись эти поездки. Появился небольшой горный домик у подножия Тахтарчунворра. В 1926 году от него на станцию Белая потянулось несколько оленьих упряжек, груженных глыбами белого цвета. Глыбы приехали в Ленинград, погостили в Академии наук, потом отправились в Москву, побывали, размельченные в виде муки, и на опытных полях.

А за это время в маленьком домике у подножия Тахтарчунворра каждое лето становилось все теснее. Попрежнему ученые, расходясь звездой, бороздили тундру. Один из этих энтузиастов — профессор Ганешин — погиб, застигнутый в горах бурей, другой выдержал бой с орлицей: разъяренная птица швыряла в него камнями, кусками торфа и била крыльями. Тундра защищалась.

И вот в 1929 году чья-то рука обвела кружком участок Хибинской тундры на карте пятилетки, написала на нем «Апатито-нефелиновый комбинат», затем провела от него черно-белую черту к станции Белой и очертила район будущих поселений.

Так попала на карту избушка, затерянная в горах. Осенью этого же года начались пробные буровые работы и от станции к избушке была проложена грунтовая автомобильная дорога. Затем пришла зима, и работы остановились.

Но летом 1930 года в тундре происходит что-то необыкновенное, и географическая карта становится похожей на мелькающие кадры кино-фильма. Вместо старой карты тундр, где озера, реки и горы скромно обведены пунктиром, перед нами новая карта. Там, где по старой карте значились озера, — оказались горы. Реки получили другое течение и горные хребты другое направление. Геологическая карта полуострова, покрытая однообразным красным цветом гнейсов и сланцев, расцвела десятками цветов и оттенков разнообразнейших и редчайших минералов.

От станции Белая, которая теперь уж не Белая, а Апатитовая, проложена нить железнодорожного пути до самой горы Айкуайвенчорр. На озере Вудьявр вырос целый городок с населением в несколько тысяч. Буровые вышки приникли к скалам обнаженных «чорров».

Но снова сменяются кадры, и снова перед нами новая карта. Это карта самого близкого будущего тундры. На ней вместо походного городка — социалистический город Хибиногорск. Три гидро-электрических станции кольцом своих проводов питают предприятия апатито-нефелинового комбината.

Автомобильные дороги прорезали оленьи тропы. Новые железнодорожные пути дугой обогнули горы, прошли по тундре до Белого моря. И, что особенно удивительно, — новый город далеко за полярным кругом, в посрамление старых географов, оказался опоясанным широким кольцом огородов и полей. На огородах поспевает великолепная капуста, картошка, свекла и зреет садовая земляника. На полях под вечным полярным солнцем зреет рожь, ячмень, овес. А на городской площади цветут левкои, гвоздики и астры.

Это не только — будущая карта. Это уже есть на полях и огородах Хибинской опытной станции и даже еще севернее, на Кольском полуострове.

Все эти «чудеса», эта новая карта породилась теми белыми глыбами, которые наши ученые вывезли в 1929 году из Хибинских тундр. Они оказались высокосортным, чистым апатитом.

Апатит это вот что: это минерал, содержащий после своей обработки до 44 % фосфорного ангидрида (формула Р₂O₅ ее знает каждый рабочий на приисках) — самый богатый фосфором минерал. А фосфорные препараты, положенные на наши поля, могут увеличить их урожайность вдвое, могут избавить нас от ежегодного ввоза из Марокко 200 000 тонн фосфорных удобрений, стоящих 5 000 000 золотых рублей. Помогут нам покончить с тем позорным положением, что урожайность наших полей в 3 раза ниже, чем бельгийских.

Как велики залежи апатита в Хибинах?

Первые буровые опыты принесли потрясающую весть: в Кикискумчорре 15 000 000 тонн апатита. Через неделю 15 мил. обратились в 35 миллионов. Сейчас мы знаем: не менее 110 миллионов тонн.

Но кроме апатита в горах Хибинской и Ловозерской тундр — богатейшие залежи нефелина. А нефелин это сырье для алюминия. Он-то и привлек английских оккупантов в пустынные тундры Хибин. Из того же нефелина можно производить стекло, краски и удобрения. Кроме нефелина, здесь еще найдены титан, железная руда и много других полезных ископаемых.

Теперь нам становится понятным, почему карта Хибин превратилась в ряд мелькающих кадров. Становится понятным, как незаметные, спящие раньше богатства природы, под твердой и умелой рукой становятся источником энергии, заливающей всю страну. И та же твердая, уверенная рука включает эту энергию в план социалистического строительства. Новая промышленная область за полярным кругом становится одним из звеньев нового чертежа нашей земли. Она связывается с Ленинградским аллюминиевым комбинатом, с заводами Ленинграда, Ярославля и Украины, вырабатывающими искусственные удобрения.

Она свяжется, собственно, с каждой нивой нашей страны, с псковскими льняными, с средневолжскими пшеничными, среднеазиатскими хлопковыми совхозами и колхозами. Белый камень Кикискумчорра, на котором не растет даже мох, вызовет к жизни удвоенные всходы нужных нам растений.

В тундрах Хибин мы создаем новые следы человеческой энергии. На другом конце Союза, в песках Средней Азии мы заново вспахиваем край древнейшей культуры, накладываем новые следы на пути, проложенные прошлыми тысячелетиями.

Область между Каспийским морем и Китайской границей лежат ограниченные с севера Сыр-Дарьей — древние Бактриана и Согдиана. Мы даже не знаем, когда здесь возникла культура, просуществовавшая до нашего времени. 2 200 лет назад местность эта входила в империю великого персидского завоевателя Кира, затем была завоевана Александром Македонским, пережила владычество тюрков, арабов, великих монгольских завоевателей, узбеков, русского капитала.

Это край, где люди собственными руками создали себе возможность жить. Они отвоевали ее у пустыни, соорудив с незапамятных времен изумительную оросительную систему каналов-арыков, которые разносят по полям и селениям драгоценную воду из рек. Там, где нет орошения — нет жизни. Пустыня захватила себе огромные пространства. Еще сейчас в ее власти 96 % площади Средней Азии. Она стережет каждый возделываемый кусок земли: высохнет арык и она немедленно уничтожит всякую жизнь своими песками. Жизнь в этом крае создана человеческими руками; это истинно человеческая география. И она приняла образ тех людей, того общественного строя, который ее создал.

Система орошения, существующая и сейчас почти в том же виде, как и во II веке, напоминает нервную систему человека. Вода отводится из рек или посредством водоподъемных колес, приводимых в движение лошадью или верблюдом, или посредством подземных галерей, или, где возможно, самотеком. Выходя из реки широким каналом, она постепенно разливается по все более узким канальчикам.

Так создается неравенство участков. Самый выгодный участок, конечно, головной; самый скверный — наиболее отдаленный от реки. Поэтому сбор урожая зависит от места участка в системе арыков. Эти места строго регламентированы. Старейшие знатные роды сидели на лучших головных участках. Младшим доставались низовья. Такое же местничество господствовало и внутри каждого рода, но здесь старые родовые отношения в эпоху русской колонизации переплелись с классовыми.

Господство над водой непосредственно давало господство над людьми: ведь стоило только засыпать арык песком, чтобы обречь на голодную смерть все хозяйства, расположенные ниже.

Так система орошений, определенная патриархальным строем полукочевых племен, сама определила на тысячу лет вперед строй последующих поколений. Буржуазные отношения, внесенные русской колонизацией, не изменили этого строя: как всякая колонизация она держалась именно на огромном различии экономического и культурного уровня колонизаторов и колонизуемых.