Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 10)
П. Лукницкий
Басмачи
рис. Н. Кочергина
Часть первая
Шестьдесят пять часов, сорок минут
1
Тысяча девятьсот двадцать второй год раздавил политическое басмачество Ферганы. Он обрушился на него тяжестью мусульманских красноармейских бригад. Он зарыл под скалы и камни английское оружие, проехавшее во вьюках сотни горных километров Кашгара, Читрала, Индии. Он осветил горный воздух, насыщенный чадом контрреволюционных лозунгов.
В 1920 году сдался царский полковник Монстров — начальник штаба басмаческого «Временного Правительства Ферганы», восседавшего в голове Алайской долины, в пограничном с Китаем укреплении Иркештаме. Одновременно на сторону советской власти перешли обманутые муллами и баями каракиргизы панисламитской «Мусульманской Народной Армии» Мадамин Бека.
С этого времени отшатнулось от политического басмачества трудовое дехканство и повернулось к нему фитильными мултуками, камчами, бойкотом. Озираясь по-волчьи, скрылись в дикие ущелья Алая, в мертвые снега и каменные пустыни Памира, ярые курбаши — муллы, беки, баи. Политическое басмачесво выродилось в бандитизм.
1923 год делает советским Алай. Тогда за границу — в Индию, в Афганистан и Китай — бегут самые лютые курбаши. А самые подлые меняют волчьи шкуры на овечьи и рассасываются по отарам мирных кочевий на зеленых склонах Алая. Там — тысячелетний отстой темноты и дикости. Не хватает грамотных советских работников. Грамотен тот, кто умеет читать Коран. На советские должности — в сельсоветы и ВИКи — втираются тайные враги дехкан — бывшие курбаши.
В тело молодой власти — когтями взяток, клещами изуродованных мероприятий, жалами ядовитой антисоветской агитации — впились эти «советские» чиновники. Власть дискредитируется, невидимые сети опускаются на головы населения. А одетые в мандаты баи и муллы жиреют стадами и животами, почиют на насилиях и угрозах, и расплываются в медовых улыбках: можно жить в мире и с новой властью!..
Но разве удержишь время? Оно идет на Алай, на Памир, из Оша, Ташкента, из Ленинграда, шагами безбожников и грамотеев — возвращающихся с востфаков к родным кочевьям. Оно звенит в тишине долин смелыми голосами комсомольцев, разоблачающих на кишлачных собраниях и съездах деятельность своих врагов. Центральными Комитетами, Окружкомами Партии, комиссиями РКИ, оно встречает бедняков, едущих к нему на худых лошаденках за сотни километров, сквозь робость и колебания. Одного зи другим выметает оно из кочевий присосавшихся насильников.
…И тогда последней ядовитой ненавистью зажигаются баи и муллы. И тогда выкапывают они из-под камней (а быть может и не только выкапывают из-под камней) английское оружие, забирают с собою многочисленные родовые семьи и сбрасывают ненужные уже овечьи шкуры. Снова делаются они бандитами. Снова кочуют они по мертвым ущельям. Грабежом и убийством компенсируют они свои былые могущество и богатство. Громят заоблачные кооперативы и склады, потрошат мирные ишачьи и верблюжьи караваны, подстерегают в засадах многочисленные экспедиции, которые все чаще рассылает наука по самым отчаянным трущобам Союза.
Грабят все — до единой мелочи, потому что кроме пули в затылок от населения уже ничего не получишь. И режут всех, до единого, — чтоб не осталось свидетелей, чтоб некому было изобличить главарей. А при первой же неудаче — вразброд, через висячие ледники, сквозь ветры пустыни бегут за границу.
Только там, и только за золото еще можно найти укрывателей.
2
Май. Последний представитель Тянь-Шаня — Алтайский хребет. Фиолетово-снежные зубцы, один над другим. С юга хребет подперт Алайской долиной. Ее высота — 3100 метров. В ней — снег. Выше телеграфного столба снег. Он пухлый и рыхлый, потому что уже пьет его солнце. Если ступит лошадь — пропадет, провалится. Июнь победит эту снежную силу. Июнь ляжет роскошной зеленой травой. Дикая белая долина обернется парадным джайляу[6], богатейшим — на двести километров в длину, на тридцать в ширину — пастбищем. Армия баранов, овец, яков, лошадей войдет в рай, ибо Алай в переводе — рай. Движение стад нарушит горную тишину. Сейчас — снег. Тишина. Мертвая, бездонная тишина. У кого хватит смелости проникнуть в Алайскую долину сейчас?
С севера — подножье Алая — 2500 метров — долина Ак-Босога, что значит «Вот тебе белый сноп». Зеленый, узкий и длинный луг. Он вцепился в горы деятками лощин, щелок, ущелий. Сейчас он бурлит ожиданьем. Он ждет, когда стают снега на Алае. Словно закоулки необъятной пристани хаотического моря гор, щелки, ущелья, лощины — сейчас переполнены. В них юрты, стада, киргизы. День, когда откроются перевалы, будет праздничным днем. Нетерпенье. Весна. Розовые, голубые, солнечные пятна на горах. Гора за горой, хребет за хребтом — зубцы, купола, шапки и конусы — словно фантастическая лестница в неведомый мир. Под снегом, ниже снега — арча и рябина — темные пятна. Долина зелена мелкой молоденькой травкой. Она еще заставляет голодать скот.
3
Середина долины пуста и открыта. Горные киргизы не любят широких, плоских пространств. В середине долины две белых точки. На десятки, на сотни километров уже известно киргизам про эти две белые точки. Сотни глаз из юрт, из ущелий, из-под арчи, с вершин, с деревянных седел — со всех четырех сторон, любопытствуя, наблюдают за ними. Этого не знают две белых точки. О, как любопытны киргизы. В середине долины — палатки урусов. Кто они — эти урусы? Зачем они здесь? Куда они поедут? У них всякая «шара-бара» — много вещей и еды. У них разные странные блестящие штучки в сумках и ящиках. У них очень хорошие лошади. Они за все платят деньгами. Должно быть — богатые эти урусы! Разговорам о них нет конца.
Ослепительные снега. Никого и ничего нет среди великолепия сверкающих гор. Тишина. По вечерам — дождь и холодные, серые ползающие туманы. По ночам выпадает снег. По утрам — словно простыню, сбрасывает долина выпавший за ночь снег. Тогда она дымится белым, легким паром. Пар медленно всползает по горам вверх, отрывается от хребтов, и плывет, сворачиваясь, в прозрачное синее небо.
Там образуются облака. Так каждый день. Пространства. Мир. Тишина. Еще не родились ручьи.
4
Мы жили в палатках вчетвером: начальник Памирской геологической экспедиции — Г. Л. Юдин, топограф — Г. В. Бойе, повар — узбек Осман Тусматов, и я — коллектор экспедиции. Мы жили тихо и дружно, и в ожидании открытия перевалов, занимались геологической работой в окружающих нас горах. Но утром 22 мая, к лагерю подъехал какой-то киргиз, и сообшил нам, что поселок Гульча, расположенный километрах в семидесяти от нас, разгромлен басмачами.
Известие было неожиданным и ошеломляющим. Оно означало, что мы ежеминутно можем подвергнуться нападению. У нас было только два мелкокалиберных маузера, да японский карабин с полусотней патронов. Обсудив все наши возможности, мы решили двинуться на заставу Суфи-Курган, находившуюся в 35 километрах к северу.
5
К лагерю приближается всадник. Киргиз? Нет. Кто это? Беру бинокль: русский. Подъезжает. Старик в черной бекеше и черной с козырьком ушанке. Встревоженные, красные плутающие глаза:
— Вы слышали?
— Да.
— Что же вы думаете делать?
— Заберем все ценное и двинемся в Суфи-Курган. Как киргизы в Ак-Босоге?
— Пока спокойно. А где ваши лошади?
— У нас нет лошадей. Мы отправили их неделю назад на пастбище к Капланкулю. Надо узнать, нельзя ли нанять их здесь.
— А если теперь их не дадут вам?
— Тогда… Ну, тогда… Надо, чтоб дали. А сами вы что думаете делать?
— Да что же… Больше ведь ничего не придумаешь. Поеду в Суфи-Курган. Я сейчас в кочевку — вон туда, в щелку, узнаю вам насчет лошадей, вам и туда ведь не на чем съездить. Сейчас же вернусь.
Старик Зауэрман, районный лесообъездчик, уезжает.
6
В Советско-Германской экспедиции 1928 года работал киргиз Джирон. Он бедняк и хороший человек, старый знакомый. Джирон живет в кочевке Ак-Босога, за два километра от нас, через реку. Посылаем за ним известившего нас о басмачах киргиза.
Бойе потягивается, встает — веселый, смешливый. Коротко сообщаем ему.
— Да ну? Басмачи? Вы знаете — меня не надуете. Вот здорово придумали: басмачи! Ха-ха! Ну что ж, им не поздоровится! Я восемьдесят человек перестреляю. Я же призовой стрелок. Вот так одного, вот так другого!..
— Юрий Владимирович, — тихо произношу я, — я вам серьезно говорю.
— Так я вам и поверил!
Бойе моется, балаганит, прыгает, шутит.
Пьем чай в большой палатке. Приезжает Зауэрман. Приезжает Джирон. Коротко сообщают: лошадей нет, но можно достать ишаков и верблюдов. Бойе видит: мы не шутим. Сразу присмирел, молчит. Изредка, почти про себя: «Вот это номер»… «Ни за что б не подумал»… «Что ж теперь делать?»…
Бойе растерян. У него, как всегда, все чувства наружу. Он не умеет размышлять про себя.
7
Собирались мы долго. Ждали верблюдов, перебирали вещи, распределяли их на идущие с нами и на остающиеся на храненье Джирону, связывали их во вьюки. Зауэрман уехал один, не захотев дожидаться нас. Уверил нас, что его, живущего здесь двадцать лет, не тронет никто, и обешал в случае опасности к нам вернуться. Лагерь кишел киргизами, понаехавшими с делом и без дела советчиками, любопытными. Привели верблюда — что нам один верблюд? Сновали взад и вперед между кочевкой и нами. Потом привели второго верблюда… Мало.