Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 11)

Мне было нечего делать и, разостлав на траве одеяло, разлегшись на живот, я писал подробный дневник за два дня. Закончил его словами: «10 утра. Вещи сложены. Ждем верблюдов. Сами пойдем пешком. В рюкзаках — все необходимое, на всякий случай. Оружие вычищено и смазано, кроме берданки, у которой сломан боек, и к которой патронов нет»…

Юдин ходил по лагерю, объяснялся с киргизами, распоряжался. Бойе валялся на траве лицом к небу, нежась на солнце и зачем-то ходил на ближайший пригорок. Я фотографировал лагерь, составлял опись имущества, оставляемого Джирону: фураж, мука, казан, арканы, палатка караванщиков, ушедших на Капланкуль, мешки, железные кошки, топор, что-то еще… Привели ишака, привели еще двух верблюдов, Джирон все-таки достал нам трех маленьких, несоразмерных с нашими седлами лошадей. В 11 часов 30 минут выступили: сначала караван, за ним мы верхами, Осман пешком. Встретили двух киргиз, спросили: «Как там?». Киргизы сказали: «Хорошо, спокойно».

Жаркое солнце. Полдень. Горы сияли белым великолепием снегов. Мы переезжали вброд реку, пересекали долину. Трава пестрела маленькими цветами. Весна. Мы дышали сладким полынным воздухом, поднимались на перевал. Это был Кизыл-Белес, или по-русски «Красная Спина» — высотой в три тысячи, кажется, метров. Три киргиза караванщика шли, подвернув к поясам полы халатов, уставали, взлезали на вьюки верблюдов и молчали.

Была внутренняя уверенность в благополучии сегодняшнего пути, потому что очень трудно представить себе катастрофу — когда воздух ясен и удивительно чист, когда светит весеннее солнце, когда кругом ослепительность снежных гор, мир, тишина, когда к блаженному спокойствию мы привыкли. Только очень бледный, очень смутный и неопределенный оттенок тревоги примешивался к нашим чувствам. И скорей для очистки совести мы поглядывали по сторонам. Мы даже не торопились. Мы смеялись, острили в меру отпущенных нам талантов, злословили друг над другом, подтрунивали и не обижались.

Я фотографировал и записывал показания анероида. Юдин разбирал геологическую структуру пород и учил нас премудростям геологии. Бойе останавливался, вычерчивал в пикетажной книжке горизонтали глазомерной топографической съемки, и затем, догоняя нас, спорил с Юдиным о победе в той шахматной партии, которую сыграют они на заставе. Дорога окутывала нас пылью красноцветных конгломератов. Я смотрел, как осторожно раздавливает верблюд подушки своих ступней, переставляя мохнатые, угловатые ноги. Слушал как лошадь покряхтываст под Юдиным, потому что Юдин тяжел и громаден. Радовался, что я соразмерен с лошадью и что мне удобно в моем комсоставском седле. День был приятен и хорошо было думать, мерно и ленниво покачиваясь.

8

Под перевалом — три юрты, стадо овец и киргизы. Их не было здесь раньше. Долина зелена и открыта. Мы голодны.

— Заедем?

— Заедем.

Караван уходит вперед, но мы видим его. Спешиваемся в кругу киргиз. Из предосторожности, поглядываем на лошадей и оружие. Впрочем — тут все спокойно. Киргизы выносят айран и кумыс. Пьем айран из большой деревянной чашки. Она невероятно грязна. Чья очередь после киргиза с провалившимся носом? Киргиз подносит ее мне. Смеясь указываю на Бойе: (я, мол, потом). Отказываться невежливо. Бойе ругнувшись делает несколько глотков, возвращает чашку киргизу. Киргиз пьет, Бойе указывает ему на меня. Отказываться нельзя. Теперь смеется Бойе, а я допиваю остатки. Такая же чашка достается и Юдину.

В кругу киргиз — важные старики. Закирбай и Суфи-бек. Юдин их знает. У Закирбая Юдин в позапрошлом году покупал скот. Тогда не обошлось без скандала: Закирбай сжульничал, а Юдин его уличил. Впрочем об этой мелочи Закирбай как бы забыл. Он изысканно любезен сейчас и со славословиями подносит нам кумыс — почетное угощение. Благодарим, щедро расплачиваемся. От денег киргизы не отказываются. Они льстят, и подсаживают нас на коней.

Догоняем караван.

Едем. Впереди и направо — говорить ли о красоте? — изумительное нагроможденье снежных хребтов. Потянул ветер, пронзительный и холодный. На ходу развязываю привьючку, надеваю брезентовую на вате куртку. Бойе ленится развязать привьючку и ежится в пиджаке. Дорога ведет над рекой. Устье бокового притока. Спускаемся зигзагами вниз, едем по ложу реки, переправляясь то на одну ее сторону, то на другую.

У Бойе оторвалось стремя. Ему лень спешиваться и он подзывает Османа. Осман привязывает стремя. Бойе карьером догоняет нас. Осман остался на том берегу. Возвращаюсь, подсаживаю Османа на круп моей лошади, переезжаем реку. Высоко, на зеленом склоне правого берега кочевка, юрты. Большое стадо баранов россыпью катится по склону, к реке, к нам. Смеемся: «атака!». К Юдину подъезжает дорожный киргиз, раболепно здоровается, приглашает заехать к нему в юрту, пить чай. Мы только что пили айран, Юдин благодарит и отказывается.

Ложе поворачивает на север, входит в отвесные берега. Направо скалистая гора. Очень высоко, в черных прорезях нежных скал, настороженно замерли тонкорогие и тонконогие киики. Холодно. Переправы лошадям по брюхо. Под копытами скрипят и ворочаются валуны, галька, щебень. Отвесы берегов все выше. Это террасы конгломерата. В отвесных стенах промывины, узкие щелки. Налево по ложу реки микроскопический светло-зеленый кустарник. Едем под самой стеной, по правому борту ложа.

9

Откровенно говоря, я втайне хотел встретить ее лицом к лицу на своем пути. Не потому, что я люблю ее. Нет. Для другого. Для того чтобы узнать и проверить себя. Что чувствовал бы я? Как бы я вел себя? Кто, не солгав, может предсказать себе свое поведение в те, всегда неожиданные минуты, которыми кончается все? Она — опасность — непосредственная и смертельная.

Иногда мне кажется: это не я слышал тот отвратительный вой…

И не моими были последовавшие за этим минуты, часы, дни.

10

Сверху, с верхней террасы глубоко лежащей реки, с высоких, отвесно конгломератовых берегов, затаившаяся банда басмачей наконец увидела поджидаемый караван. Он тихо и мирно идет по глубокому ложу реки. Впереди из-под двух зыблющихся ящиков торчат большие уши умного маленького ишака. Ишак — вожатый каравана. За ним гуськом, мягко ступая по гальке, тянутся четыре вьючных верблюда. На вьюках громоздятся три киргиза караванщика. Банда знает, что это ее друзья: план нападения они обсуждали вместе.

За верблюдами, таким же медленным шагом, движутся всадники. Первый, второй, третий… Три. Это те, ради кого здесь, по щелям, по всей террасе устроена такая напряженная тишина. Каждый жест, каждое движение этих троих изучаются с того самого момента, как караван показался на повороте из-за горы. Вот, едущий впереди, маленький, бросив повод, закуривает папиросу, и, оглянувшись, что-то со смехом говорит едущему за ним. Этот второй — он их начальник — большой, грузный. У обоих ремни; чего только не навешано на каждом из них. Ружей у них нет. Это банда знает давно. Но где же их револьверы?..

Закирбай толкает под локоть Боабека. Оба кряхтят, разглядывая. Закирбай успел во-время — он здорово мчался, чтобы окольной тропой обогнать караван и наладить здесь все… Есть… Хоп, майли! Третий едет, болтая длинными ногами, он вынул их из стремян и едва не цепляет землю. Ну и рост! У него на ремне карабин. Висит стволом вниз. Он все что-то отставал, останавливался, писал что-то. Теперь догнал. Морда лошади в хвост второму. Сзади, пешком, четвертый… это их узбек. С ним возиться недолго.

Банда трусит: а вдруг не выйдет?

Выйдет: они ничего не знают. Иначе бы не ехали так спокойно. Не смеялись бы… Но из ущелья на реку выбежала лошадь, оседланная басмаческая лошадь, — пить воду. Кто ее упустил? Урусы заметили ее… Вот первый, маленький, — указывает на нее ркой, что-то пишет. Они поняли… Э… Пора начинать… Скорее… Давай…

Банда срывает тишину:

— Э-э… — один голос.

— Ооо-о-э-ээ, — десятки голосов.

— Ууй-оо-уу-эээй-ээ, — две сотни голосов.

Боабек напрягает палец. И сразу за ним — другие.

…Так вижу я сейчас то, что делалось сверху.

11

В акте, хранящемся у меня и подписанном Юдиным, мною и начзаставы Суфи-Курган, значится: «…нападение произошло в русле реки Талдык, ниже устья Куртагата. Одним из первых произведенных выстрелов убит сотрудник экспедиции Г. В. Бойе. Остальные участники экспедиции обезоружены и…». Но здесь я добавляю:

Пуля попала Бойе в область сердца. Он упал в реку. Я вытащил его, но он был мертв. Оставил его лежать на пригорке гравия. Карабин наш испортился. Караванщики оказались соучастниками басмачей. А мы трое — Юдин, я и Осман добрались до половины высоты противоположной стены. Дальше было невозможно карабкаться. Басмачи взяли нас в кольцо.

Банда, — сто, полтораста, две сотни оголтелых всадников, карьером, наметом, хлеща друг друга нагайками, стреляя, вопя, пригибаясь к шеям коней, — льется из щелок, по ложу реки, по склонам, со всех сторон. Каждый — жаден, безумен и яростен. Опьянелая, бешеная орда, суживая круг, пожирает пространство, отделяющее ее от добычи. Кто скорей до нее дорвется, тому больше достанется. Навстречу, пешком, медленными шагами, по склону горы спускаются трое. Два русских с маузерами в руках и один безоружный узбек.

В детстве мне часто виделся сон: морской вал, высотой до небес, поглощающий всю землю, весь мир — с неистовой быстротой идет на меня. Я один на берегу — микроскопически малый. Я иду навтречу этому валу. Во все глаза я смотрю вперед. Я чувствую тяжелую пульсацию — не сердца, — нет: остающихся мне секунд. Все ближе… ближе… И, вдруг, просыпаюсь… потный…