Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 15)
— Что орете, а я здесь причем, ведь ничего не случилось… Вы вязали меня?.. Ну так что ж, вот само и распуталось…
— Сумасшедшая собака, — командор Юркевич тащит его обычно первым к самому крупному алыку.
— Стой! Ну стой!
И Ворон стоит.
У суки, конечно, экзема пройдет. Это не так страшно.
Что касается семнадцати кур, которых загрызли собаки, так это не так уж много. В памяти невольно встают объявления, рассылавшиеся нами вперед по деревням во время следования из Свердловска в Москву:
Об этом подробно после.
Каюр Дьячков
В Арктике снова сигналы «SOS».
К 70-м параллелям спустились обломки вечных льдов Северного моря. Ночью они смерзлись настолько, что к утру превратились в ледяные поля. Навстречу двинулась лавина льдов, принесенных течением откуда-то с норда. У острова Врангеля затерло две шхуны «Нанук» и «Иллюзия».
Зима!
Лед начал топорщиться, затем стал сплошной массой и дрейфом в неопреденном направлении потянул за собой вмерзшие в него шхуны.
Как-то темной ночью мир неожиданно услышал сигналы о помощи…
30 октября 1929 года из Таллера на Аляске в воздух поднимаются два американских самолета и через несколько часов спускаются у маленькой «Нанук». На льды. Затем погрузив мexa, с восемью пассажирами они вылетают в обратный путь. На одном из аэропланов находится дочь Свенсона.
Вдруг аппарат садится. Инстинкт подсказывает, что может произойти несчастье. Самолет прыгает вперед, под лыжами что-то неприятно чмокает и аппарат… резко останавливается.
Так люди, спасенные со шхуны «Нанук», застигнутые в пути непогодой, изнемогая от жажды и холода, четыре дня проводят в ледяной пустыне, и лишь на пятые сутки благополучно прилетают на Аляску.
7 ноября те же два самолета вновь летят к месту стоянки «Нанук». Затем происходит несчастье. Аппарат, управляемый Эйельсоном, не возвращается.
В газетах пестрят заголовки: «Где искать летчика Эйельсона?». «Гибель авиатора Эйельсона». «На розыски Эйельсона».
Имя его повторяется на всех языках. Жертвой стал не легкомысленный юноша, не авантюрист, увлекающийся рекордсменством, но вдумчивый исследователь Арктики и Антарктиды.
И вот сенатор Бора телеграфирует Литвинову, что Америка не имеет полярных летчиков и самолетов с радиусом действия, достаточным для организации розысков. И инвнудел Сев. Ам. С. Ш. Вильбург просит Советское правительство об оказании помощи…
В таежных лесах из убогих яранч[7] выходят люди и бегут на собаках во все стороны. Ищут.
Советские летчики Слепнев и Галышев в бухте Провидения ждут первых весенних рассветов. Полярная ночь подходит к концу.
И каюр Дьячков покидает деревню Сероглазку на долгие месяцы. Каюр Дьячков знает, чем может окончиться этот переход, но делать нечего. А в деревне Завойко живет наездник Чуркин, проезжающий на собаках по 300 километров в сутки. Сегодня он приехал в Сероглазку провожать Иван Михайловича. Дьячков, запрягая собак, осматривает внимательно нарты. А кто-то говорит в толпе полушопотом:
— Ой, вернется ли Дьячков? Темная ночь! Найдет ли, достанет ли чукчей, ой, будет ночь еще длинней.
Но в меховых штанах каюра радио, полученное из Москвы: «Выйти к Северному мысу, взяв с собою чукчей, организовать поиски, пройти до бухты Лаврентия, нагрузить нарты бензином и маслом и развезти запасы по тайге, чтобы обеспечить летчикам удачу».
Это речь идет о питании машин.
Так Дьячков снаряжается в путь-дорогу.
Каюр прощается с детьми и… долго еще стоят люди и смотрят на снег, где умчавшиеся нарты оставили два узких следа. А снег заметает колею. Долго еще слышен свист Дьячкова. Затем и он замолкает.
Каюр сидит сгорбившись. Около барана[8] нарт[9] прячет лицо от колючего снега… собаки бегут хорошо.
На третьи сутки он заезжает к чукчам. И кричит.
— Давай! иди! — гибнут люди…
Слова звучат жутко.
К северу скоро движутся 14 нарт. Впереди Дьячков.
Через два только месяца пройдя 2000 км, каюр направляется к дому. Продовольствие кончается. И вдруг пурга. Она метет пять дней. Сколько будет еще мести, никто не знает.
Дьячков бросает сверх нормы юколу[10] Ворону. Он откармливает эту собаку себе на обед. Ворон самая ленивая собака из его упряжки и наступит день, когда «кончится ее полезность, как способа передвижения, и начнется ее полезность, как провианта».
Лишь случайная встреча с проезжающими мимо чукчами, снабжающими Дьячкова продовольствием, даруют жизнь горбатой собаке.
А вот теперь — Ворон где-то бродит по Москве…
Упряжка готова
Так собаки Дьячкова два года назад стяжали славу советской авиации, получившей во-время в тайге бензин, гарантировавший спокойные поиски Эйельсона.
Затем собакам был дан заслуженный отдых и теперь они идут по чужой незнакомой земле с Урала в Москву… Это 1931 год.
На Урале зима жестокая. По неделям метут снега. Ночью слышно, как воет за окнами вьюга. И собаки, прибывшие с Дьячковым в Свердловск, чуют, знают, что скоро — бежать. Лето кончилось! Наступает рабочая пора.
Теперь они идут по заданию Центрального Совета Осоавиахима, который ставит дело ездовых собак для Красной армии.
До старта — несколько дней.
К новым клеткам питомника придет экипаж наших нарт и поднимет собак.
Я по нескольку раз в день подхожу к решеткам. Собаки в клетках встают на задние лапы и так воют, будто спрашивают: скоро ли конец нашему заключению? когда нас выпустят? Они просто не привыкли к такому отношению. На Камчатке ведь так не принято. Не уверенный, что меня понимают, я стараюсь утешить каждую из них и повторяю одно и то же:
— Скоро, скоро!
Каждый раз, когда вечером возвращаюсь в город, издали оборачиваюсь и вижу, что собаки все еще стоят и удивленно смотрят мне вслед.
Собаки в армии
Французские дипломаты радуются. В Версальский договор, его прозорливые авторы включили запрещение немцам дрессировать собак. И никто не видит в том ничего странного, так как большинству памятны 20 000 собак, выставленные Германией в империалистическую войну, в 1917-м году на фронт.
Историки войн не обойдут молчанием побед, решенных при участии собак. Собаки подвозили патроны во время военных действий в Вогезах. В Германии на собак заводят мобилизационные списки. Во многих государствах открывают специальные школы, выпускающие высококвалифицированных санитаров, связистов, курьеров, голубеносцов и караульных — из собак…
10 октября 1927 года германский военный министр издает приказ, регламентирующий службу и организацию собак связи. Пехотным полкам придаются команды в 24 собаки. Каждому артиллерийскому дивизиону — звено — из четырех собак.
Письмо
Обстоятельстпа задержали отправку письма. Об этом простом собачьем я давно хотел написать тебе. Я жалею, что тебя нет здесь со мною и ты не знаешь моих мохнатых друзей. Ты может быть думаешь, что мы с собаками и едим из одной миски? Это не верно. Мы привезли с Камчатки много мешков с сушеной рыбой — юколой. Ее вчера отправили багажем вперед на базы наших остановок. Таким образом можно быть увереным, что собаки не будут испытывать нехватки в еде. Когда позволит время, мы, конечно, будем доставать мясо, для того, чтобы они привыкли и к этой хорошей пище, которую будут получать в Москве. Ведь там никто их не станет кормить камчатской рыбой.
Только вчера вечером мы закончили приготовления. Нарты, вывезенные с Чукотского полуострова, здесь производят фурор. Никто не верит, что крепления в них только ременные, и многие ищут скрытых гвоздей. Дьячков хохочет. Он никогда не думал, что на материке меньше знают о жизни и даже географических особенностях Камчатки, чем чукчи о нашем материке.
Но все же щуря глаз Дьячков смотрел на наш трамвай. Вначале ему показалось будто это домики. Затем на его глазах они неожиданно поехали… Однако он сразу догадался и, подойдя к нему ближе, пожелал проехаться. Поражает, как он совершенно спокойно держит себя в трамвае, в автомобиле и даже на самолете. Впрочем это объясняется просто, так как он больше нас верит в технику и не может представить себе, как может что-нибудь случиться.
Но, садясь на нарту, Дьячков волнуется. Он завязывает цепи вокруг лыж — полозьев. Эти цепи должны служить тормозами. Он внимательно осматривает алыки[11] затем пробует остол[12] и, лишь убедившись, что все в порядке, успокаивается.
Многие неумные люди считают камчадалов дикарями. Однако, когда я рассказал Дьячкову о последних работах в области межпланетных сообщений и о ракетах Циолковского, он усмехнулся и сказал.
— А как же так, ведь там по моему «есть» Торичеллева пустота?
Этот камчатский каюр отлично разбирается в вопросах техники, хотя ни разу не видел применения ее на практике.
Ты знаешь, он больше всего хочет посмотреть у нас Волгу и Ленинград.
Про командора Юркевича ни разу еще не писалось, потому что целыми днями этот несчастный человек вынужден метаться по учреждениям, затем читать доклады и, возвращаясь домой, подводить бесконечные итоги всевозможным отчетам. Иногда он приходит к нам в комнаты, не спросит ничего, постоит, посмотрит, и снова скроется. За все это время был один только случай, когда наша беседа длилась около полутора часа. Это когда решался вопрос о отправке вперед части наших снаряжений.
Кстати, если бы ты видел, как мы страшны. На нас надеты камчатские кухлянки[13] из кож молодых оленей. Эти одежды спадают глубокими складками от плечей до колен. Мохнатые малахаи из лисьих, оленьих и собачьих шкур на наших головах, а на ногах тарбоса, шитые чукотскими женщинами. Это высокие меховые сапоги, с такими же меховыми чулками. Очень теплые.