Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 17)

Два дня Дьячков не сходил с нарты. Два дня упряжка, распряжка, уход и кормежка собак лежали на мне. Дьячков чувствовал себя не в своей тарелке. Реже кричал «эйно» и лишь свистел.

Недалеко от деревни Чад испугавшаяся лошадь вместо того, чтобы уйти в лес, свернуть в сторону, пыталась перепрыгнуть через нас, через нарты, но опрокинула их, сломав у основания правый полоз. Починив его наспех, все же двинулись дальше, но в этот день сделали только 45 километров.

Сквозь ночь и метель

Вечером в колхозе «Искра» — доклад. Собралось около 50 крестьян. В школе, где происходило совещание, было как никогда тихо. Собрание посвящено вопросам обороны страны. С особой торжественностью хор колхозников исполнил революционный гимн, затем так же торжественно представители местной школы, сельсовета и партийные ячейки говорили о том, что надо готовиться к защите тыла, а когда мы кончили, на наши доклады посыпались десятки вопросов.

В глухом уголке союза появилась новая ячейка ОСО-Авиахима. Восемь рублей было собрано при нас на ее организацию. 8 бедняцких рублей положили начало материальной базе. И я знаю, что эти 8 рублей здесь сделают многое — в тот же вечер колхозники поставили засеять гектар в фонд дирижаблестроения.

Выехав из деревни Чекаши лесной кратчайшей тропой, мы попали в пургу и сбились с дороги. Собаки зашли по горло в снег и остановились. И скверная была вокруг тишина. Лишь изредка ее нарушали шумы случайно сорвавшихся с ветвей снежных глыб.

Собаки устали, и медленно шевеля ушами, лизали холодный снег. Головы их заиндевели. И морды, и усы были в снегу.

Каюр Дьячков достал лыжи, подбитые нерпой, прыгнул под гору, скатился вниз и через несколько секунд остался лишь след — две узких полоски.

Ушел на разведку, поручив мне после отдыха гнать упряжку той же дорогой, ориентируясь по солнцу.

Итак, пришло время, когда надо было становиться каюром. На первый крик:

— Вставай, вставай, эйно, — собаки покосились и не встали. Тогда пришлось итти, проваливаясь в мягкий снег, и говорить с вожаками.

Белогрудый посмотрел на меня недоверчиво, двоеглазый оскалился. Мне показалось, что он хотел сказать: — Неужели ты новый хозяин?

В конце концов, я все же видимо убедил белогрудого поднять упряжку, и скоро все встали на огни, только Ворон продолжал лежать.

За хвост я его не дергал, не бил его мокрыми ремнями, но привязал цепью к бегущей впереди собаке и дело пошло на лад.

Выбравшись на опушку леса, встретили каюра. — Кругом нет никаких дорог.

Двинулись напрямки. Три часа каторжной работы, прежде чем выбрались к дорогам. Вот почему в Янаул прибыли когда было уже темно. Собаки должны были получить заслуженный суточный отдых. Однако, нас ждали в Сарапуле. Телеграмма, полученная от командора, «Быть не позже четырех часов дня, хотя бы пришлось итти ночью» дала отдохнуть лишь несколько часов.

Шли ночью. Держались около железной дороги. Затем, пройдя Кимбарку, свернули на реку Каму.

В Сарапуль опоздали всего на сорок минут.

Это был хорошо сданный экзамен, подтверждающий выносливость собак и их высокую тренировку.

Ворон пропал

Митинг был сорван. Тысячная толпа опрокинула кольцо милиционеров и едва-едва не растоптала нарты. Город переживал с особой шумливостью и горячностью наш приход.

Вечером, накануне выхода к Казани, с цепи сорвавшись и разбив окно — убежал наш Ворон.

Всю ночь мы тщетно искали его. Уголовный розыск и милиция напрасно выслала на улицы разъезды, рассчитывая где-нибудь найти собаку.

Собрались итти без Ворона.

И вдруг — он явился из-за угла, с повинной.

В этот раз его не драли. Слишком трогательно было выражение его глаз. И чувствовал он, кажется, себя несколько неловко.

Собаки, куры и овцы

Утром, 14 февраля, вступили на территорию Татарской республики.

В тот же день в избу вбежал мальчуган и сказал:

— Пуне оша петуха!

— Курегес, курегес!!

— Собака словила петуха…

И пришлось расплачиваться.

В конце концов все эти побоища, которые учиняли почти ежедневно собаки, начинали приобретать какой-то массовый характер. Дикие собаки нашли, что в наших деревнях действительно есть чем поживиться. Они будто тешатся. Они перегрызают горла собакам, овцам, свиньям, а затем даже несобираясь их есть, спокойно отходят в сторону и снова озираются по сторонам, нет ли там новых для нападения объектов.

Эта скверная камчатская привычка, которую они привезли на материк, передалась даже уральской Белке. Она тешится не хуже других. Даже первой кидается.

Больше всего достается бродячим собакам. Впечатление такое, будто на работящих ездовых собак раздражающе действует ничегонеделание деревенских псов. Камчатские собаки, по всей вероятности, считают, что лаять — это не работа, лежать на крыльце и сторожить вход в избу — безделье. Всех Жучек они разрывают в клочья, вытаскивая за уши, за лапы, за хвосты из-под сараев, из-под досок, чуть ли не из-под земли.

Я, пожалуй, не стал бы навязывать здесь рассуждений своим собакам, если бы наблюдения не убеждали меня в том, что они как-то своеобразно понимают «работу». Когда мы как-то запрягли для испытания крестьянскую собаку, с того момента, как алык коснулся ее шеи, камчатские лайки прекратили вражду.

Бежали рядом, не переглядывались. Будто никого нового в упряжке и не было.

Первая жертва

17 февраля пришлось распречь Сангара. Этот пес захворал дизентерией. В течение двух дней тщетно старались мы облегчить его страдания. Через каждые полчаса он послушно пил лекарство. Здоровье не улучшалось. Сангар неподвижно лежал на соломе в теплом сарае и тихо скулил.

На третьи сутки мы с ним навсегда распрощались.

Честно отработав свои несколько сот километров, он пал.

Остальные собаки обратили на это внимание и в течение нескольких дней оглядывались на пустой алык. Тяжелее всех разлуку переживал Урал, бежавший с ним в паре.

Волки

Переход по Татарской Республике был одним из наиболее тяжелых этапов. Дороги резко испортились. В Казани мы прожили несколько дней. Приближались дни годовщины Красной Армии. В Казани происходил всетатарский съезд советов. И съезду мы рапортовали о проделанной работе, рассказывая делегатам о значении ездовых собак для Красной Армии.

От Казани до Нижнего-Новгорода путь шел Волгой. По замерзшей широкой реке. Трудно зимой итти по льду против течения. Торосы, нагромождавшиеся осенью, ощетинились против нас. Собаки уставали. В деревне Чекуры, где в Мариинском затоне ремонтируются волжские пароходы, навстречу вышло 2000 рабочих. Они задержали нас на четыре часа, расспрашивали о переходе.

Здесь — ночной переход. Собаки бежали быстро и лишь в одном месте свернули с пути, почти в лес, почуяв след пробежавших волков.

Встреча в волками ничем не отличается от встреч с козами и бродячими собаками. С ними производится такая же расправа. Один момент и волки мертвы.

И этому никто не учит.

Мороз и безлюдье

При выходе из Чебоксар — столицы Чувашской республики — мела пурга. За ночь накидало целые сугробы. Холодный ветер казалось нарочно менял свои направления и дул в лицо, дул в спину, пронизывал насквозь. Ничто не предвещало улучшения погоды. По небу плыли тяжелые облака и снег лез в глаза — в рот — царапал кожу. В этот день мы не встретили ни одного человека. Кому пришло бы в голову бродить в пургу. А деревни от дороги далеко. И мы хорошо знали, что негде обогреться. Приходилось рассчитывать только на свою выдержку, на теплую одежду, на собак. Если бы они отказались бежать, пришлось бы гнать их остолом, силой. Только бы не ночевать в поле.

Затем начались перекаты, сугробы. Иногда казалось, что вот вот скрутит всего мороз. В такие минуты мы ближе прижимались друг к другу и закрывали глаза. Скоро наши лица покрылись сплошной ледяной корой. Она приросла к бровям, соединилась с ледяным припаем мехового малахая, затем складками сползла ко рту, нагромоздилась на подбородке, обсыпалась на грудь и здесь окончательно замерзла на оленьей шкуре.

У собак в этот день были красными языки. Обожгло их ветром. Они больше не глотали по дороге снег, шли низко опустив головы и я видел замерзшие слезы в ресницах, слезы, выбитые ветром из устремленных в снежный буран глаз.

Совершенно окоченевшими, еле двигаясь от холода, мы добрались к вечеру до Сундыря, и долго сидели в избе не шевелясь, не касаясь меховых одежд.

Собаки зарылись в снег и тоже долго не шевелилнсь.

Партизан Селезнев

Под Нижним-Новгородом — город Лысково, где в далекие, далекие времена изготовлялись знаменитые Сундуки. Вот в этом самом Лыскове по окончании гражданской войны и поселился партизан Леонид Павлович Селезнев, в свидетельстве у которого сказано:

«Орденом красного знамени награжден за то, что будучи в октябре 1920 года командирован в качестве командира кавалерийского отряда в район станции Раздорской, он с отрядом численностью в 35 сабель при одном пулемете благодаря личному мужеству и храбрости в короткое время ликвидировал банду, а главаря Свирякина живым доставил в Донобластной военный комиссариат, в город Новочеркасск».

Но не в этом дело. Дело в том, что человек возвратился в тыл без ног. Казалось жизнь для него кончилась. Но встретил он в том же Лыскове архитектора Семенова, который отдал ему щенят своей суки. Селезнев вырастил их, в сани запрег и теперь вышел навстречу нашей упряжке с красным флагом, чтобы приветствовать собак, ибо именно собаки возвратили его вновь к жизни, дали возможность свободно передвигаться и объезжать территорию того завода, который работает в Лыскове под его ведением.