Н. Константинов – Всемирный следопыт, 1931 №05 цвет (страница 14)
Мургабцы не доехали до Суфи-Кургана двенадцати километров. Только двенадцати. Попали в засаду. Отстреливались. Были обезоружены. Золотоискатель пытался бежать. Его ранили и схватили. Не попался только таджик. Он шел пешком, сильно отстал, услышал стрельбу и бежал. После многих бед и лишений, много дней спустя, ему удалось вернуться на Пост Памирский.
…В юрте Тахтарбая, кружила сверлящая нас мысль: «Что сейчас происходит с Мургабцами»… И ее незаметно перебивала другая: «…Осман… где Осман, что с ним?»…
Юдин упрямо спрашивал Тахтарбая, и в ответ Тахтарбай молчал. В хитрых глазах его Юдин ловил насмешку. И когда, наконец, Тахтарбай, сказал нам, что мургабцы убиты, мы поняли: он сказал правду. Но нам казалось невозможным поверить этому. А Тахтарбай лениво и самодовольно добавил, что вся банда сейчас осаждает Суфи-Курган. Позже мы узнали, что на заставе в этот день было всего семь пограничников. Закирбай находился в числе осаждавших заставу.
21
Зауэрман хочет зарезаться. Он прямо нам шепчет об этом. Он почти бредит — старик Зауэрман.
— Надо склянку найти… какую-нибудь склянку… помоги мне найти. Будет хуже… они издеваться над нами будут… я знаю.
— Замолчите! — сердитым шепотом злится Юдин.
Зауэрман дрожит, умолкает и опять начинает шептать.
Зауэрман рассуждал логичнее нас, но жизненного инстинкта у нас было больше.
22
Попробуйте представить себя убитым. Если вы здоровы и полны сил, вы тотчас убедитесь, что в вас возникнут только зрительные представления. Произойдет как бы раздвоение личности. На экране воображения вы увидите себя, свое тело: руки, ноги, голову, туловище, лицо, все то, что вы видите, смотрясь в зеркало. Увидите человека, который есть вы. У вас бесконечные возможности варьирования внешних деталей: вы можете придать этому видимому вами человеку любую позу, окружить любой обстановкой, отнять у него руки, ноги, выбирать любые физические признаки, которыми в человеческом представлении характеризуется мертвое тело, труп.
Но как бы вы ни углублялись в размышления на эту тему, всегда у вас будет мысленный экран, на котором вы будете видеть себя очень конкретно. И напротив: никакими усилиями вы не сможете представить себя не мыслящим. Все ваше представление об исчезновении мысли будет лежать в плоскости вашего разума, зависеть от степени его остроты и останется голой абстракцией. Вы можете тысячу раз повторить «мысли нет, ее не будет, когда я умру, будет пустота, отсутствие мысли», но вот эту отрицательную категорию вы и не сможете себе представить.
В юрте Тахтарбая я хотел одного: чтоб короче был момент ощущения физической боли. Этого ощущения я боялся. Никакого другого страха у меня не было. Мучило сознание невероятной глупости того, что преждевременно исчезнуть я должен от случайности. Не окажись басмачей в этой именно точке земного шара, где в четыре часа двадцать минут, такого-то дня находился я — я бы продолжал жить еще десять, тридцать, может быть сорок лет.
Затем выростала какая-то корыстная «биографическая» обида, что вот я вижу эти горы и этих людей, воспринимаю, обмысливаю, анализирую всю обстановку, а вот умру — и никому не передам этого знания, никто ничего знать об этом не будет.
23
От юрт, по единственной тропе вниз цепочка всадников. На километр один от другого. Живой телеграф. Каждая весть — движение в цепочке. Скачут от одного к другому. Быстро доходят вести. «Узуыкулак» — длинные уши.
Тахтарбай уехал к цепочке.
В кочевке тишина. Мужчин мало, большинство — в банде. Женщины в арче пасут скот, и по своим юртам — готовят пищу мужьям и братьям. Каждую минуту могут мужчины вернуться из банды.
Странно перебирать такие слова: пятилетка, строительство, литература, трамваи… сверкающий на солнце красный лак трамвайных вагонов… улицы сходятся углами, на углах продаются газеты. Все это есть. …Нас нет сейчас. Погребены. Над нами века и пространства. Почему еще есть на этом шаре, который зовется Землей, такие места, где человек мертв, даже когда ожесточенно стучит его сердце, и волнуется напряженная мысль. Ведь через десять-пятнадцать лет, такого как здесь вот, сейчас — уже не будет. Нас нет. Ничего вокруг нет. Бездонное небытие. Неправда что сидит кумган, что — блеяние овцы, что солнце…
А быть мы должны. Все сделать, но прорыться как кроты, сквозь эти пласты на поверхность. Потому, что есть ум, есть силы, есть кровь. Все включить в круженье того, что есть там наверху, что борется за перепашку таких вот темных трущоб, где вот этих людей земля носит и кружит как пустую зияющую могилу.
И сейчас мы работаем… Ступень за ступенью — завоевывать инициативу, или хотя бы отмануть басмачей видимым ее призраком. Как мизерны эти ступени. По крохам отнимать у несчастья украденную им удачу. Своим поведением вызывать в басмачах только те из ассоциаций, которые уводят от них мысль о том, что нас можно убить.
Эта работа требует тонкости…
Юрий Геко
Урал — Москва на собаках
Рис. Николаева
Это было почти двадцать лет назад. Роальд Амундсен делает доклад в Лондоне.
Амундсен держится просто, меньше всего упоминает о себе, в течение двух часов рассказывает о спутниках и больше — о собаках.
«Я наметил точно для каждой собаки тот день, когда она будет расстрелена, стало быть, определил, когда окончится ее полезность для нас в качестве средства передвижения и начнется ее полезность для нас в качестве провианта. Ведь чрезвычайно важным был для экспедиции, вопрос о действительно хороших собаках…»
— Итак, 97 лучших гренландских ездовых собак, легких, поэтому свободно переходящих через снежные мосты, которые неминуемо встречаются над треснувшими глетчерами. Если собака провалится, несчастье не велико. Посудите, как легко схватить вовремя ее за шиворот, но… сделать того же с пони невозможно.
Если бы мне нужен был лозунг, я сказал бы:
«Прежде и после всего собаки».
Собаки…
Англичане слушают молча.
— Я уверен, что нет животного, которое так ярко выражало свои чувства. Радость, боль, благодарность, угрызения совести, все это необычайно остро отражается на их поведении.
Англичане продолжают слушать.
— Двух первых собак мы потеряли у мыса «Доброй Надежды». 30 октября была пристрелена первая собака. Это был хансеновский Бауер. Он оказался слишком старым для такого трудного перехода и тащась у нарты мешал другим. Затем Люси… Как видите, я отлично помню их имена, так как они заслужили доброй памяти.
— Затем у нас осталось только 42 собаки. Эти обязаны были дойти до плоскогорья, где было решено прикончить двадцать четыре, чтобы путь продолжать с тремя нартами и восемнадцатью собаками. Из них убить еще шесть, чтобы вернуться на двенадцати.
Так наступил момент, когда мы могли считать себя уже на Южном полюсе…
На «Фрам» возвратились немногие из собак.
«Оберст, Базен, Суттен, Арн, Милиус, Ринг».
Последняя пара прошла во главе каравана туда и обратно.
— Представьте себе, что собаки сразу же узнали «Фрам».
На судне они заняли свои прежние места. И лишь Базен из упряжки Бьоланда одиноко бродил по палубе, что-то с грустью разыскивая, ибо, видно, никто не мог заменить ему погибшего друга «Фритиофа», нашедшего свою могилу за сотни километров меж льдов.
Наша упряжка
Здесь речь пойдет об упряжке собак, прошедших от Урала до Москвы, и если вначале говорилось об Амундсене, то оттого что этот человек первый отдал должное ездовым собакам.
Мой рассказ — о 12 ездовых собаках, таких же как Милиус и Ринг, но родом с Камчатки — без романтики.
Передо мной письмо. Им начинается повествование:
«К сожалению, добавляю нерадостные вести. Четыре лайки подкопались и ушли из питомника. Они загрызли 17 кур. Три собаки вернулись, а одна так бесследно и пропала. Это большой черный пес. Как неприятно знать, что он где-то околачивается беспризорным. У шоколадной собаки конъюнктивит, а у сучки экзема. Сидят и тоскуют».
И я знаю, что пропал наверное — «Ворон». Об этом не надо писать. Это пес, которого не успел съесть мой камчатский приятель Дьячков…
У этой собаки бесспорно есть прошлое. Таких даже природа отмечает. Общий облик его всегда заставлял обращать на него внимание, а повадки ero причиняли нам не раз много хлопот.
Говорят, будто раньше, когда-то кличка его была «Соболь». Какая злая ирония! Назвать именем красивого зверя эту уродливую горбатую собаку, с длинными лапами и обрубленным хвостом, с висячими ушами. Кому понадобилась бы вообще эта «Кащеева тень», если бы Ворон не обладал поистине геркулесовой силой и не был способен вытаскивать на собственном горбу удачу всей упряжки, когда слишком глубоко нарты врезаются в снег.
— Он покажет себя, погодите, — так говорит каюр Дьячков и не смеется над уродливостью собаки. Ворон в таких случаях делает вид, будто меньше всего речь идет о нем.
Кто-то как-то сказал: «ax ты, любимец публики!». Правда, Ворон всегда собирает толпу, но я ни разу не видел, чтобы он поднял к людям голову. Стоит понуро с топорщащейся шерстью на горбе и напоминает гигантскую камбалу. Грудная клетка, глубоко спадающая между лап, сдавлена с боков и корпус собаки имеет сплющенные формы.
Но все же главная особенность его в умении освобождаться от любой петли. Как бы на ночь его ни связали, к утру… нет цепей, нет веревки! Шея свободна. Он один на свободе. Он сидит скромно. Крикнешь: — ты что? Он посмотрит — как будто удивится, будто хочет спросить: