Н. Фишер – Остерегайся Толпы (страница 2)

Мы с ребятами вынашивали план целое лето. Вернее несколько лет и еще одно лето. Однажды я, будучи чуть моложе Ваньки, в очередной раз наслушалась бабушкиных рассказов о Толпе. В то лето мама частенько просила ее приглядывать за беснующимися от безделья детьми. И вечерами мы не могли отыскать ничего занимательнее, чем играть в потрепанные карты и расспрашивать бабушку о ее юности. Рассказами я вдохновилась так сильно, что начала грезить Толпой. Грезить и очень бояться.

Этим помешательством я умудрилась заразить друзей. Кто-то после моих, а вернее – бабушкиных рассказов крутил у виска, а некоторые всерьез заинтересовались. Мне было страшно интересно увидеть их вживую. Годами мы катались на легком метро мимо Москвы Сити и пытались разглядеть хоть кого-то. Но зараженные будто специально прятались и не показывались. Тогда мы поняли, что идея – провальная, а постоянно кататься на метро – подозрительно. И начали придумывать план, который сегодня должен был достичь кульминации.

План был до безобразия простым – просочиться за огороженную территорию в самое логово Толпы. От одной мысли дух захватывало. Сначала это была просто сумасшедшая идея, которая со временем переросла в намерение и уверенность в необходимости.

Наблюдения и прикормленный информатор помогли составить график смены караула на посту охраны, вычислить загруженность метро. По старым картам мы проложили маршрут от соседних станций метро до нужной точки, изучили каждый миллиметр ограждения и отыскали место, где можно сделать подкоп. Все лето мы понемногу рыли, аккуратно, по одному, не привлекая внимания. И вот к осени все было готово.

Вообще казалось, что охрана людей от Толпы или Толпы от людей была делом привычки. Военные на посту словно не очень-то верили в реальность угрозы. Наверняка крутящиеся вокруг малолетки не могли остаться незамеченными, но нас никто так ни разу не поймал и не остановил.

И сегодня мы собирались пробраться на территорию Толпы.

Первое сентября было выбрано не просто так. Те немногие семьи, что остались в Москве, помешались на семейных ценностях, а потому первого сентября тащили на торжественную линейку всех, кого могли достать, до пятого колена. Ковыляли бабушки, опираясь на дедушек, гордо шли родители, пищали в колясках младшие дети. Мне сегодня тоже предстояло краснеть в компании всей семьи. К счастью, одиннадцатиклассников в их последний год отпускали сразу после линейки – видимо, насладиться последним годом относительной свободы. Остальным же классам устраивали открытые уроки и семейные дни. А потому Ваньке предстояло сегодня отдуваться за нас обоих. Об этом я ему, конечно, не стала напоминать, когда пообещала взять с собой. Даже Лика сегодня утром шла не в опостылевший сад, а вместе со всеми – на линейку.

Традицию соблюдали все школы без исключения. А это означало только одно: все взрослые города будут торчать в школах. И проникнуть за оцепление нам будет проще, чем в любой другой день.

Глава 2.

Я включила тонкую струйку теплой воды, и кран утробно завыл – все же Ванек успел вылить приличную часть дневного лимита. Но вставать пораньше, как мама, ради горячего душа я была не готова. Сегодня ежедневная утренняя рутина – почистить зубы, умыться, подвести глаза черным и пожирнее накрасить тушью – разнообразилась специальными первосентябрьскими ритуалами. Золотистые волосы до плеч с выгоревшими на солнце почти до белизны прядями я собрала в толстую сбитую косу, хотя обычно оставляла распущенными и специально взъерошивала, создавая эффект небрежности. Надела длинные серьги-кольца, достающие почти до плеч. На веки нанесла побольше серебристых теней, подчеркивая светло-серый цвет глаз и выдавила побольше тонального крема на правую щеку. Там красовался длинны шрам, начинавшийся у внешнего уголка глаза и доходивший до скулы – последствие бездумных детских прогулок по местным заброшкам.

Уже в начальной школе мы частенько лазили по давно оставленным домам. Там можно было найти покрытые пылью и плесенью книги, ветхую трухлявую мебель, не нужные их прежним хозяевам украшения, кухонную утварь. Мы ничего не громили специально и ничего не выносили из домов. Наоборот оборудовали себе тайные квартиры. Иногда там встречались рабочие телевизоры, диски с фильмами или игровые приставки. И тогда нам удавалось хоть чуть-чуть притронуться к прошлому миру до появления Толпы. Но дома не всегда оказывались дружелюбно настроенными – местами прогнивали перекрытия, рвались лифтовые тросы, проседали стены. Шрам я заполучила благодаря пожарной лестнице – под моей ногой провалилась ступенька, и я, хватаясь на перила и скребя ногтями бетон, думала только о том, чтобы не провалиться в самый низ и не переломать ноги. А потому даже не заметила, как по лицу полоснуло чем-то металлическим. Почувствовала лишь, как на щеке выступило что-то горячее и липкое. Это дома я в ужасе увидела, что щеку пересекает кровавый порез с рваными краями. В больнице мне промыли рану и соединили края скобами, настращав маму, что внешность – ерунда, лишь бы не было заражения. Заражения не было, на мне все заживало как на собаке, а вот белая плотная полоса с точками от скоб навсегда осталась со мной. Обычно я гордилась этой историей, но сегодня почему-то захотелось скрыть дефект.

В одежде тоже пришлось пойти на компромисс – мама настаивала, что на последней в моей жизни торжественной линейке я должна стоять в платье и туфлях, как настоящая одиннадцатиклассница. Хорошо, хоть не предложила вплести мне в косу Ликины банты. После дебатов мы сошлись на строгих черных брюках и белой рубашке, отбить удалось только ботинки. Все же лучше, чем лезть под забор к Толпе в юбке-карандаше.

Наконец все были готовы. Лика щеголяла в платье, которое скорее подошло бы для бала, чем для линейки в школе, куда она пока не ходила. Мама сказала: главное, что ребенок доволен. Тут не поспоришь – мелкая перестала ныть, что ее подняли так рано и радостно крутились перед зеркалом. Ваньку запихнули в прошлогодний костюм – рукава пиджака едва доставали до запястий, а сам он трещал на раздавшейся вширь спине. Штаны, спущенные до неприличия низко, с трудом прикрывали щиколотки. Брат был чернее тучи и методично дергал головой в сторону, смахивая падавшую на глаза белобрысую челку. Мама с папой, вечно молодые и стройные, словно сами были школьниками: она – в приталенном черном платье с рюшами, он – в костюме тройка.

Оставалось дождаться бабушку. Она появилась на пороге спустя пару минут, запыхавшаяся от подъема на четвертый этаж. Строгая и интеллигентная, с идеально прямой спиной, пышной прической и ярким макияжем, она оценивающе окинула нас взглядом. «Только Лика не позорит родителей. Этот в поддергайке, и Алиса – туда же, как на бой вырядилась. Не школьники, а черте что», – резюмировала бабушка. Ну вот, теперь все традиции соблюдены – всем стало стыдно за себя и друг за друга, и можно наконец выдвигаться в школу.

Праздничная линейка, по словам бабушки, ничуть не изменилась с момента ее молодости. Те же песни из далекого прошлого, те же улетающие вверх шары, те же первоклашки с громадными белыми бантами и колокольчиком в руках на плечах у дохленьких одиннадцатиклассников. Потом – поднятие флага, гимн, слезы родителей первоклашек и тревожные перешептывания в рядах тех, у кого дети учились последний год.

Я постаралась отделиться от родных сразу, как мы вступили на забетонированную спортивную площадку возле школы, размеченную сегодня под линейку. Родители вместе с бабушкой и Ликой гордо встали за спиной Ваньки, заставляя подростка краснеть и сжимать кулаки. Мама то и дело поправляла ему ворот рубашку и убирала челку за ухо. Я лишь показала братцу язык, мысленно немного жалея бедолагу, и проследовала к своему классу.

Выпускников в этом году было всего тринадцать. Их них половина собиралась сегодня отправиться к Толпе. К нам хотели присоединиться десятиклашки и Ванек, но директор объявил, что только наш класс сегодня освобожден от уроков сразу после линейки, а завтра с новыми силами нас ждали на полноценных занятиях. Остальные же проведут весь день в школе в компании родных – классные часы, экскурсии и презентации обычно растягивались на весь день.

– Лиска, все в силе? – шепнула мне на ухо Анька, лучшая подруга. Я кивнула.

Она единственная в нашем классе жила на попечении государства. Ее родители год назад решили уехать из Москвы, а Аня упросила остаться. Таких детей селили в общежитиях прямо на территории школы. У нас на всю школу таких было трое, а потому со временем общежития окрестных школ объединили в нашем здании. Когда Аня закончит одиннадцатый класс, ее отправят к родителям в Тверь. Учителям и родителям подруга объяснила свое решение желанием остаться в привычной социальной среде, но я-то знала, что подруга уже пару лет влюблена в анархиста Витьку из нашей компании и после школы планирует примкнуть к их шайке.

С момента появления Толпы в стране и особенно в Москве запретили любые субкультуры. Одной из версий возникновения Толпы было влияние идеологии. Мол, их коллективный разум вырос из единства и братства. Мне эта идея казалась абсурдом, как и сами субкультуры. Но, как известно, то, что запретили молодежи, сразу становится популярным. А потому найти кого-то старше пятнадцати, не состоящего ни в одном обществе или объединении, было почти невозможно.