Н. Фишер – Герой не моей книги (страница 1)
Н. Фишер
Герой не моей книги
Герой не моей книги
Пролог
Скорость. Во всем мире осталось только пьянящее чувство полета. Когда ты сливаешься с машиной, чувствуешь телом каждую кочку и каждый поворот. Когда тебе не нужно смотреть на дорогу, чтобы знать, добавить газу или выжать тормоз. Ты все понимаешь на интуитивном уровне, и от этого становится страшно. Страшно оттого, что грядущую твою судьбу уже нельзя списать на случайную нелепость или неудачное стечение обстоятельств. Решение. Твое собственное решение. Единственно возможное и исключительно правильное.
Мой старенький форд ярко-красного девчачьего цвета на всех парах несся по ночной проселочной дороге. Мигающая лампочка последние три километра намекала, что пора бы заправиться, а то рискую ночевать в чистом поле где-то на границе Подмосковья и Твери. Но размениваться на такие пустяки я уже не собиралась. Не сегодня.
Музыка оглушительно выбивала дроби русского рока, заставляя мое сердце сжиматься еще сильнее. Неделю назад я бы ругала себя за любимые песни, что навевают грусть, но только не сейчас. Теперь я наслаждалась, упиваясь собственным горем. Есть что-то прекрасное и в разбитом вдребезги сердце, и в ощущении тотального одиночества и даже в решении, которое неожиданно пришло ко мне как единственно возможное.
Я так и не смогла принять правила игры. Почти двадцать лет я пыталась понять их, поверить в них, почувствовать, что именно так правильно, и, в конце концов, принять. Но тщетно. Так ничего и не получилось. Он так и не стал героем моей книги. Что ж, без него удачных книг вообще бы не было. Не было бы ничего. Ни счастья, ни слез, ни страсти. Не было бы бессонных ночей и разочарований, безумного смеха и долгих ночных разговоров о смысле жизни. Не было бы меня самой.
А он был бы. Он словно был всегда. Иногда незримо и далеко, иногда совсем рядом, телом к телу. Его просто не может не быть.
И если был в моей жизни смысл, то он состоял только в нем.
Ночная дорога, освещаемая лишь фарами одинокого седана, петляла между полями и пролесками. Я двигалась наугад, не выбирая маршрут, словно Вселенная сама должна была привести меня к цели. Он всегда смеялся над моей слепой верой в судьбу. Провидение и предрешение. Но как же иначе? Кем, как не судьбой, был он? Разве можно назвать его хоть немного прозаичнее?
Обогнув островок особенно бурной растительности, Форд с наскока вылетел на затяжную прямую, которую в хорошую дневную погоду можно было рассмотреть на километры вперед. Скоростной отрезок, как говорят в гонках. Вот с машинами расставаться действительно жаль, скорость и драйв стали моими отдушинами.
И тут я заметила его – огонек, который сулил облегчение и забвение. Надеюсь, что последним я увижу только его лицо. Его одного. Любимого. Единственного. Уникального.
Грузовик ехал не слишком быстро и рьяно слепил меня неправильно настроенными фарами. Я набрала побольше воздуха в грудь, выдохнула. Вцепилась в руль обеими руками, откинувшись на спинку сидения, и со всей силы нажала на газ. Форд скрипел и сопротивлялся, не желая слушаться глупую отчаявшуюся хозяйку. Ничего, милый, потерпи немного, скоро и ты пойдешь на покой.
Водитель грузовика, конечно, думал, что ненормальная красная букашка несется по своей полосе, и уж точно не ожидал, что за пару метров до места разъезда с ним сумасшедшая девушка за рулем седана вильнет влево.
Свет встречных фар резанул глаза, в голове промелькнула опрометчивая мысль вывернуть руль и слететь в кювет, но руки оцепенели и каменной хваткой сдавливали дермантиновое покрытие баранки. Грузовик летел прямо на меня, а я – на него. Все в точности так, как я придумала. Все правильно. Только так и никак иначе.
Прости меня, любимый. Будь счастлив! И никогда не забывай о том, какие «мы» могли у нас быть.
Москва
Знойный июль плавил московский асфальт. Не спасало даже мороженое, которое я отчаянно поглощала всю практику после первого курса, рискуя не влезть в любимые шорты. Но нервы, бессонные ночи, отчеты и материалы к статьям делали свое дело – одежда, вопреки здравому смыслу, становилась только свободнее.
В тот день я наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. В зачетке стояла заветная четверка по практике, а поверх нее – печать и подпись декана. А это могло означать только одно – свобода на целый месяц! Никаких книг, никаких текстов, никаких исправлений и учебников. Ветер в голове и полное отсутствие планов.
Да и какие могут быть планы в девятнадцать лет, когда ты только-только закончила первый курс Журфака МГУ, едва не вылетев после летней сессии? Одногруппники позвали отмечать в клуб, а Сашка настаивал остаться у него – все эти блестки и музыка в стиле r`n`b вгоняли его в тоску. Я же начинала тосковать от его унылых рассказов о любимом и неповторимом мехмате и заунывной рок-музыки, которую он считал воплощением романтики.
Не желая принимать решение так сразу, я отправилась туда, где провела последний месяц, всеми силами отыскивая вдохновение. Громадная статуя Петра I, неизвестно какими путями попавшая в центр Москвы, показалась над городом, стоило мне ступить на Крымскую набережную. Нет, конечно, теперь-то я знала об этом шедевре отечественного зодчества все – кто, когда, зачем, какие скандалы и интриги роились вокруг, и какие теракты планировались. Недаром я целый месяц писала для развернутого отчета по практике новостную статью об этом знаковом месте. И теперь гигантский царь на носу корабля вызывал во мне смешанные чувства – он подарил мне четверку, на которую я и не рассчитывала, он же выпил досуха все мои силы. И все же меня словно магнитом тянуло на набережную к зданию Новой Третьяковки.
Я присела на бетонный парапет, раскаленный немногим меньше, чем кипящий асфальт. В руках таял стаканчик крем-брюле, и я поспешила слизнуть сладкие капли, готовые вот-вот упасть прямо на любимые шорты. Сквозь солнцезащитные очки Петр казался зеленоватым, как будто стоял он тут не десяток лет, а уже целую вечность, и давно покрылся мхом, показывая, где север. И, похоже, север был со всех сторон. Вот только царствовавшая в Москве пустыня Сахара этого не знала.
– Ну что, царь-батюшка, – обратилась я к памятнику, не задумываясь о том, как выгляжу со стороны. – Вот мы с тобой и протянули первый курс. На один шаг ближе к мечте. Спасибо за поддержку, за помощь, но больше я сюда ни ногой. Достал ты меня знатно!
И все же по традиции я вытащила из тряпичной сумки через плечо толстый блокнот, исписанный моим размашистым почерком. Еще в детстве, когда я только начала писать фантастические рассказы, родные уверяли, что это признак творческой натуры. Мне понравилось быть творческой натурой, и с тех пор я нередко оправдывала свои промахи собственной возвышенностью и воздушностью.
Журфак больно ударил меня об землю. Когда я только ехала в Москву из родного Ярославля, то в мечтах представляла, как буду писать по вдохновению и исключительно на интересные темы. Но лекции, коллоквиумы и жесткие сроки сдачи совершенно неинтересных предметов показали, какой суровой может быть творческая реальность. А журналист – вовсе не равно писатель, которым я так стремилась стать.
Когда мороженое было уничтожено, а возникшие мысли вписаны в дневник, я поднялась, чтобы отправиться в общежитие и все-таки решить – клуб «Рай», на депозит в который уходила вся стипендия бедной студентки, и блестящее платье или Сашкина комната и некое подобие удовольствия.
Я не сразу поняла, что меня окликнули, настолько мелодичным оказался голос незнакомца. Он словно лился со всех сторон, минуя уши и проникая сразу в душу. Низкий с хрипотцой баритон произнес что-то громче и заставил вздрогнуть.
– Девушка, вы не могли бы сесть обратно? Я еще не дописал вас. – Волшебный голос звенел нетерпением.
– Что? – переспросила я, все еще не веря, что парень, который теперь предстал передо мной, действительно обращается ко мне.
Ежик черных волос топорщился во все стороны, длинный прямой нос оказался измазан в краске, а ясные голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, смотрели с легким прищуром. Парень держал в руках кисточку, измазанную в той же краске, что и нос, а перед ним, как нетрудно догадаться, стоял мольберт.
– Я говорю, вернитесь на место, – несдержанно повторил он, предъявляя претензию совершенно незнакомой девушке, нарушившей вдруг его планы. – Я еще не закончил ваш портрет.
– Портрет? – обескураженно переспросила я. – А откуда вы вообще здесь взялись? Я вас не заметила.
– Вы были слишком увлечены разговором с Петром, – хохотнул он, и приятный голос зазвенел колокольчиком. – Я не стал встревать в беседу двух умных людей.