Мюррей Ротбард – «Анатомия государства» и другие эссе (страница 13)

Нельзя оставить эту тему, не сказав хотя бы пару слов о внутренней тирании, которая является неизбежным сопровождением войны. Великий Рэндольф Борн понимал, что «война – это здоровье государства»[66]. Именно во время войны государство по-настоящему показывает свою суть: набирает силу,  численность, гордыню, абсолютное господство над экономикой и обществом. Общество превращается в стадо, стремящееся убивать своих предполагаемых врагов, выкорчевывать и подавлять любое несогласие с официальными военными действиями, с радостью предавать правду ради предполагаемых общественных интересов. Общество превращается в вооруженный лагерь с ценностями и моралью, как однажды выразился Альберт Джей Нок, «армии на марше».

Коренной миф, позволяющий государству наживаться на войне, – это утверждение, что война – это защита государством своих подданных. Факты, разумеется, говорят об обратном. Ведь если война – это здоровье государства, то она же является и его величайшей опасностью. Государство может «умереть» только в результате поражения в войне или революции. Поэтому во время войны государство неистово мобилизует народ на борьбу с другим государством под предлогом, что оно борется за него. Но все это не должно удивлять: мы видим это и в других сферах жизни. За какие категории преступлений государство преследует и наказывает наиболее интенсивно – за преступления против частных лиц или против самого себя? Самые тяжкие преступления в лексиконе государства – это почти всегда не посягательства на личность и собственность, а угрозы его собственному благополучию: например, государственная измена, дезертирство солдата на сторону врага, неявка на призывной пункт, заговор с целью свержения правительства. Убийство преследуется небрежно, если только его жертвой не является полицейский или, Gott zoll hüten [не дай бог], глава государства; неуплата частного долга почти поощряется, но уклонение от уплаты подоходного налога карается со всей строгостью; подделка государственных денег преследуется гораздо более неумолимо, чем подделка частных чеков, и т. д. Все это свидетельствует о том, что государство гораздо больше заинтересовано в сохранении собственной власти, чем в защите прав частных граждан.

И последнее слово о воинской повинности: из всех способов, которыми война возвеличивает государство, этот, пожалуй, самый вопиющий и самый деспотичный. Но самый поразительный факт о воинской повинности – это абсурдность аргументов, выдвигаемых в ее защиту. Человек должен быть призван в армию, чтобы защитить свою (или чужую?) свободу от злобного государства за пределами страны. Защищать свою свободу? Каким образом? Принуждением к службе в армии, смысл существования которой заключается в уничтожении свободы, попрании всех свобод личности, расчетливой и жестокой дегуманизации солдата и превращении его в эффективную машину для убийств по прихоти «командира»?[67] Может ли какое-либо мыслимое иностранное государство сделать с ним что-то худшее, чем то, что сейчас делает «его» армия для его предполагаемого блага? Кто, Господи, защитит его от его «защитников»?

Смысл слова «Революция»

В своей крайне важной статье по этому вопросу[68] Карл Хесс правильно называет подлинное либертарианское движение «революционным». В связи с этим возникает вопрос о том, что очень немногие американцы понимают истинное значение слова «революция».

Большинство людей, когда слышат слово «революция», сразу же думают только о прямых актах физического противостояния с государством: возведение баррикад на улицах, драка с полицейским, штурм Бастилии или других правительственных зданий. Но это лишь малая часть революции. Революция – это могучий, сложный, длительный процесс, сложное движение со многими жизненно важными частями и функциями. Это и памфлетист, пишущий в своем кабинете, и журналист, и политический клуб, и агитатор, и организатор, и активист студенческого городка, и теоретик, и филантроп. Все это и многое другое. Каждый человек и каждая группа играют свою роль в этом великом сложном движении.

К примеру, возьмем главную модель для либертарианцев нашего времени: великий классический период либерального, или, лучше сказать, «радикального», революционного движения XVII, XVIII и XIX веков. Наши предшественники создали обширное, раскидистое и блестящее революционное движение не только в Соединенных Штатах, но и во всем западном мире, которое продолжалось несколько столетий. Именно это движение в значительной степени способно радикально изменить историю, практически уничтожить ее в том виде, в каком она была известна человеку ранее. Ведь до этих столетий история человека, за одним-двумя яркими исключениями, была мрачной и кровавой летописью тирании и деспотизма; летописью различных абсолютных государств и монархов, подавлявших и эксплуатировавших свое подавляемое население, в основном крестьян, которые жили короткой и жестокой жизнью на физиологический минимум, лишенные надежд и перспектив. Именно классический либерализм и радикализм принесли в массы людей эту надежду и перспективу и запустили великий процесс их реализации. Все, чего человек достиг сегодня – прогресс, надежды, уровень жизни, – мы можем приписать этому революционному движению, этой «революции». Эта великая революция принадлежала нашим отцам; теперь наша задача – завершить ее незаконченное обетование.

Это классическое революционное движение состояло из многих частей. Теоретики и идеологи либертарианства, люди, которые создали и сплели нити либертарианской теории и принципов: Ла Боэси, левеллеры в Англии XVII века, радикалы XVIII века, философы, физиократы, английские радикалы, Патрики Генри и Томасы Пейны Американской революции; Джеймсы Милли и Кобдены в Англии XIX века, джексонианцы, аболиционисты и Торо в Америке, Бастиа и Молинари во Франции. Например, исследования Кэролайн Роббинс и Бернарда Бейлина продемонстрировали преемственность либертарианских радикальных идей и движений классического периода, начиная с английских революционеров XVII века и заканчивая Американской революцией полтора столетия спустя.

Теории слились в движения активистов, в движения, призывающие к индивидуальной свободе, свободной рыночной экономике, к свержению феодализма и меркантилистского этатизма, к прекращению теократии и войн и замене их свободой и международным миром. Время от времени эти движения выливались в насильственные «революции», которые делали гигантские шаги в направлении свободы: Гражданская война в Англии, Американская революция, Французская революция[69]. Результатом стали огромные шаги в сторону свободы и процветание, вызванное последовавшей за этим Промышленной революцией. При всей их важности баррикады были лишь небольшой частью этого великого процесса.

Социализм не является ни подлинно радикальным, ни истинно революционным. Социализм – это реакционное попятное движение, противоречивая попытка достичь радикальных целей классического периода: свободы, прогресса, отмирания или упразднения государства, используя старомодные этатистские и торийские средства: коллективизм и государственный контроль. Социализм – это новый торизм, обреченный на быстрый провал при любой попытке, что было продемонстрировано крахом централизованного планирования в коммунистических странах Восточной Европы. По-настоящему радикальным является только либертарианство. Только мы можем завершить незаконченную революцию наших великих предшественников, выведя мир из царства деспотизма в царство свободы. Только мы можем заменить правительство над лицами на распоряжение вещами.

Анархо-коммунизм

Теперь, когда новые левые отказались от своей прежней вольнолюбивой, гибкой, неидеологической позиции, в качестве руководящих теоретических позиций ими были приняты две идеологии – марксизм-сталинизм и анархо-коммунизм. Марксизм-сталинизм, к сожалению, завоевал SDS [Студенты за демократическое общество], но многих левых, ищущих выход из присущей сталинизму бюрократическо-этатистской тирании, привлекли идеи анархо-коммунизма. Также многих либертарианцев, ищущих формы действий и союзников в этих действиях, привлекло анархистское кредо, которое, казалось бы, превозносит добровольный путь и призывает к упразднению принудительного государства. Однако в поисках союзников в конкретных тактических действиях смертельно опасно отказываться от своих принципов и терять их из виду. Анархо-коммунизм, как в его первоначальной бакунинско-кропоткинской форме, так и в его нынешнем иррационалистическом изводе и в концепциях «постредкости», не имеет ничего общего с подлинным либертарианским принципом.

Если и есть что-то, что анархо-коммунизм ненавидит и поносит больше, чем государство, так это право частной собственности. Собственно говоря, главная причина, по которой анархо-коммунисты выступают против государства, заключается в том, что они ошибочно полагают, будто оно является создателем и защитником частной собственности и, следовательно, единственный путь к отмене собственности – это уничтожение государственного аппарата. Они совершенно не понимают, что государство всегда было главным врагом прав частной собственности, постоянно на них покушающимся. Более того, презирая и ненавидя свободный рынок, экономику прибыли и убытков, частную собственность и материальный достаток – все эти понятия являются следствиями друг друга, – анархо-коммунисты ошибочно отождествляют анархизм с общинной жизнью, племенной дележкой благ и другими аспектами нашей зарождающейся наркоманско-рóковой «молодежной культуры».