во что бы то ни стало,
хотя бы трудностей и через край.
Ты слышишь с фронта:
— Самолетов мало! —
Ты слышишь с фронта:
— Все, что можешь, дай! —
А я сижу среди людей рабочих,
И для меня один вопрос решен —
я повторяю:
— Парень, если хочешь
стать человеком,
стань таким, как он!
Да, он умел встревожить гневным словом,
умел зажечь людей своим огнем.
Учил он долгу —
жизненным основам,
и Партию мы полюбили в нем.
...Все снег и снег.
И будто мы ослепли,
невидима нам линия вершин...
Весь тающими хлопьями облеплен,
к нам на площадку входит Карамзин.
Здоровается, проходя к барьеру,
с кем за руку,
с кем издали — кивком,
и улыбается, заметив Веру,
повязанную ситцевым платком.
Напоминает он, в какие сроки
мы все пообещали сдать завод.
Уже пора бы снять леса со стройки,
а дел на ней еще невпроворот.
Людей у нас, конечно, маловато,
и техника тут не на высоте,
но все ж и мы отчасти виноваты,
что наши темпы все еще не те.
Вот если каждый мог бы сделать вдвое,
то солонее бы пришлось врагу!
Две нормы?
Как решиться на такое?
Но разве скажешь другу:
— Не могу!
И старшина сказал:
— Хоть и не можем,
а надо смочь!
Перехожу к двойной!
И тут же Вера крикнула:
— Я тоже!
И, я, и все!
Должны!
Любой ценой! —
И в сумерках ноябрьского восхода,
и на закате, и во тьме ночной
мы воздвигаем корпуса завода,
и мы воздвигнем их
любой ценой!
Вокруг лесов, на пустоши безлесой
уже лежат сугробы до колен.
Снег все идет, и за его завесой
не видно ни строителей, ни стен.
Как много разных судеб эти стены
связали воедино в краткий срок,
как много чувств, и мыслей сокровенных,
и непохожих жизненных дорог.
Они своим бетоном всех спаяли
в один какой-то небывалый сплав,
