Муса Мураталиев – Желтый снег (страница 6)
Разросся кустарник.
До плоской вершины, где когда-то был сад, немного осталось, но Акун решил передохнуть.
Не то чтобы он устал, просто хотелось посмотреть на родной аил.
Да, вон и ипподром.
Несколько всадников неслись наперегонки, на краю скаковой дорожки стоял парень с красным флажком и рупором из белой жести…
Прежде это была обширная лужайка, а чуть ниже темнела дедовская мельница.
А вон и его дом.
Синяя струйка дыма тянулась из трубы.
Крышу запорошило.
Из снежной белесой дымки проступали улицы кыштака – точно темные жилы на теле земли.
Слышалось отдаленное кудахтанье кур, лай собак.
А старых домов совсем мало: дом Жапара, Сагалы, магазин.
И все белым-бело.
Кыштак словно вылеплен из снега, одни улочки да ипподромные дорожки чернеют.
На поляне деда Болота смородину затянуло кустарником.
Верно, одичала без ухода.
Во все стороны от холма расходились еловые леса – словно вражеская армия обложила кыштак.
Акун добрался до восточного склона.
Там, в небольшой ровной ложбинке, помещалось аильное кладбище.
Тишина, натоптанные тропинки занесены снегом, и такое чувство, будто все здесь застыло в сумрачном ожидании очередного вечного постояльца.
Но это чувство было благостным, что ли, не тяготило.
Зимнее кладбище печально и красиво.
Больше было недавних могил.
Ну конечно – нынешний кыштак молод.
Сколько домов понастроили!
Прибавилось новых семей в кыштаке, разрослось и кладбище.
Акун издали узнал могилу Сатара байке: четыре столбика по углам, металлическая сетка.
Акун заторопился и, упав, заскользил по заснеженному склону.
В рыхлом снегу остался широкий след.
«Точно кистью провел по холсту», – подумал Акун.
Он долго простоял над могилой Сатара.
Как хоронили байке, он не видел.
Но хорошо помнил, как Сатар копал арык, чтобы вновь подвести воду к мельнице.
Целыми днями без устали махал и махал кетменем.
Спешил будто близкую смерть чувствовал.
Надо бы молитву прочесть.
Пусть неверующий, все равно.
Каждый киргиз, придя на кладбище, считает своим долгом прочитать молитву над прахом близкого.
И святой долг, и обычай.
Но Акун не знал ни одной.
Он еще постоял в нерешительности и пошел назад.
И вдруг неподалеку заметил свежие следы.
Они сразу ему бросились в глаза, эти свежие следы на зимнем кладбище.
И явно от женских сапожек.
Это она, та, что в красном пальто! – пробормотал Акун. – Эта Айчурек.
И одна!
Девчонки-то не было с ней.
Конечно, она, Айчурек! Кто же еще!
Он наклонился и вывел в снегу: А. Б. Свои инициалы.
Словно в углу холста положив последний мазок.
Он не прошел и нескольких шагов, как увидел на снегу уже чуть припорошенную надпись: «Мы с Каныкей».
И рядом следы знакомых сапожек.
По дороге к кыштаку Акун только и думал, что об этой загадочной надписи. «Мы с Каныкей».
Сумятица была в мыслях у Акуна. Каныкей.
Имя не такое уж редкое.
Но ведь так зовут и героиню «Манаса»!
И почему это «мы», если одна приходила?
«Мы с Каныкей».
Лишившись рабочей руки, Болот отошел от дел.
Разве что по-прежнему объезжал свой участок в лесхозе.
Нечего стало делать и на мельнице: приезжавшие смолоть зерно сами управлялись под присмотром Бурулуш.
Тяжело было без сыновей – один на фронте, другой в тюрьме…
Да, от младшего ждать теперь было нечего.
Болот замкнулся, сделался молчалив, угрюм.
Каково было перенести этот удар – сын в тюрьме!