Муса Мураталиев – Желтый снег (страница 8)
После сороковин пошла и она работать в лесхоз – время трудное, без дела никто не сидел.
Даже Болот.
Болот и Бурулуш пили чай из медного самовара, когда отворилась дверь и вошел Акун.
Весь в снегу.
Старики поставили на стол недопитые пиалушки.
– Иди, мой жеребеночек, выпей чайку! – пригласила Бурулуш, доставая чистую пиалу. – Куда это ты так торопился?
– Да так… За холм ходил, на могилу Сатара-байке.
Снега в этом году что-то много. Еле добрался.
«Надо молитву прочесть после чая, – растроганно подумала Бурулуш. – Да буду я твоей жертвой… По такому снегу не поленился проведать могилу своего байке».
– А я посчитала, может, кого из знакомых увидел, – сказала она. – Давай-ка я тебе чайку налью.
Болот испытующе посмотрел на внука:
– Сынок, ты уж седеть начал.
Когда приведешь помощницу своей эне? Все хозяйство на ней.
A она уж давно не молоденькая.
Хорошо еще, бог милостив, не болеет.
А то сидели бы дома, друг на друга глядели.
Акун пожал плечами.
Что ответить, если покуда и в мыслях нет жениться?
Все это для него не так просто: привел девушку в дом, надел ей на голову платок замужней женщины, задернул свадебный полог вот, тебе и жена. И сам муж – глава семьи.
За внука ответила Бурулуш:
– Никто, видно, по душе не пришелся. – И полушутя-полусерьезно сказал:
Нет, девушки, которая приглянулась или молодухи тоже неплохи!
Приведи какую-нибудь, а платок ей на голову мы уж сами накинем.
Твой дед верно говорит, жить нам осталось, сколько одуванчики цветут.
Что и толковать, был и наш род не маленький, да теперь только мы, две развалины старые.
Может, нам на роду так написано.
– Но я же с вами! – воскликнул Акун, не выдержав. – Куда я денусь?
Дед, а снег рыхлый, нижний слой.
И подтаивает. К чему бы это?
Старики молчали, думая о чем-то своем.
Тихо стало за столом.
Только слышно было, как, остывая, глухо ворчит медный самовар да лают собаки.
– Что? – рассеянно переспросил Болот. – Снег?.. А этот, который у нас желтым называют? Последний в году? Сары кар, желтый снег… так и валит.
Ответ внука расстроил стариков.
Хоть бы уж не рубил так прямо, пусть бы уж вокруг да около: мол, сам думаю, но не ладится пока, то да се – глядишь, успокоил бы старых.
Разговор как-то разладился.
Болот накрыл пиалу ладонью, что означало: напился.
А любил почаевничать.
Акун отказался уже после первой пиалы.
Наконец и Бурулуш допила свой чай.
Болот прочел молитву, и все поднялись из-за стола.
Болот оделся, вышел на улицу.
Давно он хотел рассказать внуку о том, что всю свою жизнь скрывал от людей, но поведение Акуна связало уста.
Что-то нынче не понравилось в нем: не о том спрашивает, не так отвечает.
«Что из него выйдет, какой он человек?
Ничего толком сказать не может.
Говорят, художники люди с понятием, но что-то незаметно.
А может, мне кажется?
Раньше, бывало, слово старшего – дороже золота.
Мы, помню, ловили каждое слово аксакала.
Я-то думал, он меня выслушает.
И отец его покойный был нелюдим.
А чуть что – вспылит!
Но понапрасну никого не обижал.
С совестью был джигит.
Да уж какой ни на есть, а внук, был бы лишь здоров.
Единственная наша опора, утешение: «Я же с вами!» говорит.
Спасибо и за эти слова.
Поторопился, с вопросами своими полез.
А надо бы момент выбрать.
Неужели так ничего и не скажу ему, пока жив?
Э-эх, да все равно радость – внук приехал»
Придерживая чепкен, накинутый на плечи, карыя дошел до дома Жапара.
Постоял, подумал и отворил калитку.
Старуха Укей сидела на тёре, чесала шерсть.