Муса Мураталиев – Желтый снег (страница 3)
«Языками треплете, – сердились они. – Убил, ограбил! Словно сами видели, рядом стояли».
Так что никто вам не скажет, было ли все это на самом деле, или выдумка.
Истинную правду знает один бог на небе, а на земле сам Болот.
И больше никто.
И так говорили.
Когда старики однажды намекнули Болоту на грешок его молодости (в то время он уже лесником работал), то он аж подпрыгнул: «Болтуны! Бабьи языки… Тьфу! Кто вам сказал? Покажите-ка мне его!»
Да ведь людям дай только прицепиться.
Встретят на улице, о том о сем с Болотом покалякают, потом и ввернут про давний «грешок».
Точно своим долгом считали позлить человека.
И Болот стал сторониться односельчан.
А с недавних пор, выйдя на пенсию, снова повернулся к людям.
Такой общительный, все с молодежью, что-нибудь рассказывает из своей жизни – слушают карыя3, раскрыв рты, интересно.
Отчего это переменился Болот?
Оттого, может, что поумирали почти все его сверстники?..
А может, и по другой причине.
Иногда пионеры его приглашали в школу, он охотно шел и возвращался домой с красным галстуком на шее.
Старухе Бурулуш не нравилось, что дома не сидит:
«Ой, совсем в детство впал! Про тебя и так разные слухи.»
И улыбающийся Болот сразу мрачнел, молча выходил на улицу, заложив руки за спину, брел в конец кыштака.
И без того немногословный, карыя замыкался словно на замок, неделю-полторы не разговаривал со старухой: молча пили чай, молча спать ложились, молча вставали по утрам.
В доме тишина, слышно только позвякивание серебряных украшений в косах Бурулуш да как трещит сухой хворост в печи да шипит закипающее молоко.
Дом будто сиротел в эти дни.
Даже заячья кожа на поршнях, говорят, день носится, а ведь тоньше не бывает кожи, так и человек, если захочет, может дольше вытерпеть.
Но Болот, случалось, срывался.
В горячке, как известно, чего не наговоришь!
И сегодня сорвался, нагрубил Бурулуш.
Пришла с улицы и начала: сидели, дескать, у вдовы Укей, чай пили, а тут соседку Мыскал приносит, и давай цепляться.
«Твой муж нехороший человек, у него руки в крови!» И такой он, и сякой…
– Я ей, конечно: «Чем это мой муж тебе не угодил?
Или твоего мужа от веры отлучил, безбожником сделал?
Почему это у него руки в крови?
Он твоего брата убил?
Чего ты плетешь, Мыскал?
Надо сперва подумать, потом говорить!
Голова седая, а ума нет!
Язык мелет пустое.
Разве ж так можно?
Ты напраслину на нас не возводи!
Вспомни о боге, ведь помирать будешь.
И не считай, что нас легко грязью облить!»
Это я ей все говорю, а Укей, конечно, на моей стороне.
«В самом деле, – говорит. – Сколько терпеть?
Или мы чужие друг другу?
Вместе состарились.
А вы дурь из головы все не можете выбросить.
Видите, что Болот молчун, так и вовсе ему на шею залезли.
Бога забыли!..
Будь на месте Болота кто другой, он бы живо вам рты позатыкал.
Вы же не малые дети!»
А Мыскал за свое:
«Не я придумала. Что от людей слышала, то и говорю.
Люди судачат, значит, что-то есть.
Дыма без огня не бывает.
И зря обижаетесь.
Отчего Болот молчит, как воды в рот набрал?
А-а, не знаете!
То-то, что не знаете.
А Болот знает!»
– Вот, чертова старуха! – взорвался Болот. – Всезнайка выискалась!
Какое ей дело до меня?
А ты чего сидела, бредни ее слушала?
Встала бы да ушла!
– Что же мне, уши, что ли, заткнуть? – обиделась Бурулуш.
Просто сидели, чай пили, никто ее не спрашивал ни о чем.
Думала, она что-нибудь путное скажет.