Мурена – Замок обнажённых тел: Когда воздух пахнет серой (страница 3)
И замерла. Только дрожала, как осиновый лист. Феникс чувствовал, как её лоно пульсирует вокруг него, как соки текут по его яйцам, капают на пол, смешиваются с воском от свечей.
Он не двигался. Она двигалась сама.
Сначала медленно — поднимаясь и опускаясь, как поплавок на волнах. Потом быстрее — её бёдра хлопали о его бёдра, издавая влажный, неприличный звук, который разносился по залу. Перья в её волосах растрепались и летали вокруг головы, как белые птицы.
— Кончай, — шепнул Феникс. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь на мне.
Она кончила с криком. Долгим, надрывным, похожим на помесь стона и рыдания. Феникс почувствовал, как волна тёплой жидкости окатила его живот — и это было
Он поднялся, ссадив девушку с себя. Она упала на пол, тяжело дыша, и сразу же к ней подползли двое мужчин, чтобы продолжить. Феникс не смотрел. Он прошёлся по залу, босиком, по мрамору, охлаждённому осенним воздухом.
Везде были тела.
Тела переплетались, ласкали, целовали, проникали. Тела стонали, шептали, плакали, смеялись. Запах спермы, женских соков, пота, вина, жемчуга (жемчуг пах морем, но сейчас этот запах тонул в более грубых ароматах) был таким плотным, что его можно было резать ножом.
Феникс остановился у окна.
В стекле отражался он — бледный, с влажным членом, в плаще из чёрных перьев, с единственной нитью чёрного жемчуга, которая всё ещё раскачивалась на ветру из открытой форточки. За стеклом — осенний сад, голые деревья, холод и луна.
Кто-то коснулся его плеча. Он обернулся.
Перед ним стояла девушка. Лет 18, не больше. Дочь какого-то обедневшего дворянина. Она была совершенно голой, только нитка розового жемчуга обвивала её талию и спускалась между ног. Её груди только начали набухать — маленькие, бледные, с сосками цвета утренней зари.
— Мой граф, — сказала она дрожащим голосом. — Я хочу вам понравиться.
Феникс посмотрел на неё. И впервые за этот вечер — за всю пятилетнюю жизнь в новой ипостаси — почувствовал не пустоту.
Не от неё — от себя. От того, что он мог взять эту девушку. И она бы сказала «спасибо».
Он погладил её по щеке. Нежно. Так, как когда-то, в другой жизни, гладил сестру, которую потерял.
— Ты прекрасна, — сказал он. — Но сегодня не твой день. Иди, найди рыцаря с голубыми перьями. Он будет с тобой добр.
Девочка кивнула и убежала, звеня жемчугом. А Феникс повернулся к окну и упёрся лбом в холодное стекло.
За спиной оргия продолжалась. Кто-то кончил с криком. Кто-то заплакал. Кто-то звенел жемчугом, танцуя.
А Феникс стоял и смотрел на луну.
— Пустота, — сказал он вслух. — Ты здесь?
Голос ответил из темноты. Женский, низкий, вкрадчивый.
— Я всегда здесь, мой граф. Я — это ты.
Это была не демоница. Это был он сам. Эхо его собственной сделки.
Феникс закрыл глаза и представил, что проваливается в сон. Но снов у проклятых не бывает.
Только пустота. Только жемчуг и перья.
Только бесконечный бал, на котором он — единственный чей разум холоден как лед.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПРОЛОГА
Четыреста лет. Четыре века пустоты, гипнотических балов, обнажённых тел в жемчуге, криков, спермы и слёз. Замок Графа ветшал и отстраивался заново. Слуги сменяли друг друга. Короли умирали. Жемчуг тускнел, перья выцветали.
Феникс оставался.
Тот же бледный, высокий, с шелковистой кожей и холодными серыми глазами. Тот же граф. Тот же проклятый. Он уже не помнил, как пахнет его собственная мать. Он помнил только запах женских соков, страха, ладана и серы — запах сделки, которую заключил четыреста лет назад, лёжа на соломе с чахоткой.
Сегодня он снова ехал в деревню.
Слуга сказал, что там есть девушка. Не красавица. Пухлая. С выгоревшими волосами. С погрызанными ногтями.
— Рошель, — прошептал Феникс, пробуя имя на вкус, и впервые за долгие годы его пустота шевельнулась.
Не потому, что он ждал любви. Он разучился любить ещё в тринадцатом веке.
А потому, что чувствовал:
Не для него. Для демона. Для сделки.
Но об этом он узнает позже.
А пока — лес, весна 1635 года, и впереди — судьба, которая перепишет его проклятие заново…
ГЛАВА:1 ПЛОТЬ И ЖЕМЧУГ
Рошель проснулась за час до рассвета.
Это была привычка, въевшаяся в плоть глубже, чем грязь под ногтями. Ещё затемно, когда в щели между ставнями не пробивался даже серый предрассветный свет, она уже чуяла — телом, животом, ложбинкой между грудей — что пора вставать. Коровы требовали дойки. Похлёбка требовала помешивания. Жизнь требовала, чтобы Рошель открыла глаза.
Она села на соломенном тюфяке, потёрла лицо ладонями. Пахло — как всегда по утрам — сушёными травами, развешанными под потолком, кисловатым запахом спящего в соседней комнате брата и едва уловимым, сладковатым «послевкусием» сна, который тут же забылся.
Хлеба в доме не было уже три дня. Только каша, репа и прошлогодняя солонина, которая пахла копотью и терпением.
Рошель не жаловалась. Она вообще не умела жаловаться — научилась затыкать обиду глубоко внутрь, туда, где она сворачивалась клубком и засыпала до лучших времён.
Она встала, босиком прошлёпала по холодному земляному полу к очагу. Раздула угли — запах дыма, сухих веток и собственного пота от усилия. Руки работали быстро, умело, несмотря на погрызанные ногти — привычка, от которой она не могла избавиться с детства. В минуты волнения или сосредоточенности пальцы сами тянулись ко рту, и она грызла, грызла, грызла, пока не оставалась гладкая, блестящая от слюны кромка.
Она подбросила хворост в огонь. Пламя лизнуло новые ветки, и комната наполнилась запахом смолы — горьковатым, и пьянящим.
Арго проснулся позже — когда солнце уже пробилось сквозь ставни и начертило золотистые полосы на дощатом столе.
— Ты опять не разбудила меня, — сказал он хрипло, выбираясь из-под овчины.
— Тебе вчера было плохо, — ответила Рошель, не оборачиваясь. Она помешивала кашу в чугунке, и деревянная ложка скребла по дну с уютным, домашним звуком. — Ты пил с охотниками до полуночи.
— Я не пил. Я пробовал. Есть разница.
Она усмехнулась — одними уголками губ, не поворачивая лица. Арго был красивым мужчиной — она знала это, хотя родственные чувства мешали видеть его чужими глазами. Двадцать четыре года, рост чуть выше среднего, русые волосы, которые вечно падали на лоб, и руки — сильные, в ссадинах, пахнущие лесом и звериной кровью. Он был охотником. Лучшим в округе, хоть деревня Дре и была маленькой.
— Сегодня пойдёшь в лес? — спросила Рошель, снимая кашу с огня.
— Пойду. — Арго потянулся, и его позвоночник хрустнул — звук сухой, чёткий, как ветка под ногой. — Говорят, в восточной чаще объявился кабан. Старый, злой. Трёх собак уже порвал.
— Будь осторожен.
— Всегда.
Они поели молча — так часто бывало между людьми, которым не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Глиняные миски, деревянные ложки, каша, от которой пахло горелым молоком и надеждой на мясо к вечеру.
Рошель слизнула остатки каши с ложки — медленно, не стесняясь брата. Её язык был розовым, быстрым, и когда она облизывала черпак, на секунду в её движении скользнуло что-то неуловимо