Мурена – Замок обнажённых тел: Когда воздух пахнет серой (страница 4)

Арго ничего не заметил. Он уже думал о лесе, о кабане, о том, как натянуть тетиву и затаиться в кустах бузины.

А Рошель смотрела в окно, где над крышами деревни поднималось солнце, и чувствовала — непонятно откуда — странное, щекочущее предчувствие.

Сегодня случится что-то, — подумала она. — Что-то, что перевернёт всё.

Она не знала, как права.

Феникс въехал в Дре около полудня.

Он не любил деревни. Они пахли бедностью — резким, въедливым запахом, который не могли перебить ни духи, ни хорошее вино. Но сегодня он приехал не за удовольствием. Он приехал за чувством, и где, как не среди тех, кто ещё помнит, что такое настоящая жизнь, искать это чёртово чувство?

Лошадь под ним была тёмно-гнедой, с длинной шеей и умными глазами. Феникс специально не взял карету — хотел слиться с дорогой, с грязью, с простотой. Но даже в простом охотничьем камзоле (тёмно-зелёном, из тонкого сукна, без вышивки, но с серебряными пуговицами) он выделялся, как волк среди овец.

Крестьяне провожали его взглядами — настороженными, подобострастными, пахнущими страхом. Феникс чувствовал этот запах за версту: кислый, едкий, он поднимался от немытых тел, от сжатых кулаков, от женщин, которые прижимали детей к юбкам.

Они знают, кто я, — подумал он. — Или не знают, но чуют. Зверь чует зверя.

Он остановил коня у колодца. Спешился, бросил поводья проходившему мимо мальчишке:

— Подержи.

Мальчишка сглотнул — его кадык дёрнулся

— и он схватил поводья дрожащими руками.

А Феникс пошёл.

Он не знал, куда именно идти. Слуга сказал: «Рошель, дочь мельника, живёт в крайнем доме у реки». Но Феникс не спрашивал дорогу. Он шёл на запах.

И он учуял его за два дома.

Хлеб, — подумал он, останавливаясь. — Молоко. И... да. Ещё кое-что.

Возбуждение. Слабое, едва уловимое — не столько запах, сколько вибрация в воздухе. Так пахнет молодая самка, когда её тело готовится к охоте, даже если сама она ещё не знает об этом.

Он повернул за угол и увидел её.

Рошель развешивала бельё.

Простыни — грубые, серые, пахнущие щёлоком и речной водой — взлетали на верёвке и опадали, как крылья усталых птиц. Она сама была в простом льняном платье, подпоясанном верёвкой, с рукавами, закатанными до локтей.

Феникс остановился в десяти шагах и смотрел.

Она была не красавицей — не в том смысле, как понимали красоту в его замке, где девушки носили жемчуг и пахли розами. Её красота была другой, земной. Невысокая, пухленькая — каждый дюйм её тела был мягким, округлым, живым. Смуглая кожа — наследие полей и огородов. Русые волосы ниже плеч, с выгоревшими прядями, которые светились на солнце, как старая солома.

Но главное — руки.

Она работала ими быстро, ровно, без лишних движений. Короткие, погрызанные ногти цепляли ткань, поднимали её, закрепляли на верёвке. На левом мизинце Рошель была свежая царапина — алый след, ещё не затянувшийся.

Она грызёт ногти, — отметил Феникс. — Нервничает. Работает. Живёт. Не кукла. Живая…

Это было так редко — встретить живую душу в мире, населённом куклами.

Он подошёл ближе. Гравий под его сапогами захрустел — она не обернулась.

— Милая, — сказал он тем самым голосом, бархатным и низким, который заставлял женщин падать к его ногам ещё до того, как он прикасался к ним. — Вы не подскажете, где здесь дом старосты?

Она обернулась. Медленно. Не испуганно, не подобострастно. Спокойно, как будто он был не графом, а прохожим, который спросил дорогу.

И Феникс почувствовал.

Её глаза — серые, как и у него, но живые, тёплые, с рыжинками в радужке — скользнули по нему. Сверху вниз, без стеснения, без страха. Оценили лицо, плечи, руки, сапоги. И задержались на его пальцах — там, где на правой руке, между средним и безымянным, темнела старая татуировка, знак, который он поставил себе в память о сделке.

— Староста вон в том доме, у церкви, — сказала она и показала рукой. — С колокольней.

Потом добавила, без тени лести или подобострастия:

— А вы, наверное, из замка? Кожа очень бледная. Как будто никогда не работали на солнце.

Феникс улыбнулся. Внутри что-то ёкнуло — неожиданно, неловко, как будто пустота на секунду сжалась.

— Граф Феникс, — представился он, ожидая реверанса, испуга, восхищения — хотя бы чего-то знакомого.

Она кивнула и отвернулась к белью.

— У нас в Дре говорят, что вы злой, — сказала она буднично, перекидывая через верёвку вторую простыню. — Что всех девушек портите, а потом они плачут. — Она поправила край простыни, и ткань на секунду закрыла её лицо — только пальцы, крепкие, смуглые, виднелись из-за полотна. — А по мне — похожи на обычного человека. Только бледный очень. И пахнет от вас дорого. Пряностями и лесом.

Феникс опешил.

Это было ново. Четыреста лет его боялись, желали, проклинали, боготворили. А эта девушка с погрызанными ногтями сравнила его с обычным человеком и отметила его запах так, как будто он был куском сыра на рынке.

— Вы, Рошель, — сказал он, наклоняясь к самому её уху, так близко, что почувствовал тепло её шеи, — вы не боитесь меня?

Она не отшатнулась. Только повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Пока нет, — ответила она спокойно. — Но вы так близко наклоняетесь — может, и забоюсь. Дыхание у вас холодное, как из погреба.

Она сказала это без кокетства. Просто констатировала факт.

Феникс выпрямился. В груди — там, где четыреста лет назад поселилась пустота — шевельнулось что-то, похожее на уважение.

Она не клюнет, — понял он. — С ней придётся играть долго.

Улыбка его стала шире — но не ледяной, как обычно, а почти искренней.

— Я приеду к вам вечером, — сказал он. — Поговорить с вашим братом.

— С Арго? — Рошель удивилась. — Зачем графу наш брат? Он охотник, а не солдат.

— У меня для него работа, — соврал Феникс легко, как дышал. — В замке нужен человек, который знает лес. Звери расплодились, мешают спать.

Она помолчала. Потом пожала плечами — жест был лёгким, почти мужским.

— Приезжайте. Только с пустыми руками не приходите. Арго вас сначала впустит, а потом пристрелит, если решите, что вы опасны. Он у нас такой.

Феникс рассмеялся — впервые за долгие годы искренне, без наигранности, без внутренней насмешки над собой.

— Договорились, — сказал он. — Без оружия. С вином.

— Вино он любит, — кивнула Рошель и снова отвернулась к белью. — До вечера, граф.

— До вечера, Рошель.

Он развернулся и пошёл к коню, чувствуя спиной её взгляд. Не тяжёлый, не влюблённый, не испуганный. Просто внимательный. Изучающий.

Она смотрит на меня как на зверя, — подумал Феникс. — Как на добычу.

Это было так странно — и так возбуждающе — что он не заметил, как улыбается всю дорогу до коня. Мальчишка, который держал поводья, отдал их дрожащими руками.

Феникс вскочил в седло и поскакал прочь из деревни, но не в замок — в лес. Ему нужно было подумать.

В лесу пахло сыростью, мхом и свободой.

Феникс спешился, привязал коня к сосне и сел на поваленный ствол. Весенний лес жил своей жизнью — где-то стучал дятел, в кустах возилась мышь, над головой проплывали облака, пахнущие дождём и дальними грозами.

Рошель, — повторял он про себя. — Рошель, которая не боится. Которая пахнет хлебом. У которой брат-охотник, который может меня пристрелить. Которая сказала, что у меня холодное дыхание.

Интересно. Впервые за много веков ему было интересно. Не просто охотничий азарт, не привычка затаскивать в постель очередную куклу. А что-то другое. Живое. Настоящее.